Бунт на продажу: как контркультура создает новую культуру потребления.

* * *

Наше общество никак не может сформулировать окончательное мнение в отношении технологии. Ощущение того, что технология — это не очень выгодная сделка, что каждый выигрыш здесь означает одновременный проигрыш, — это стандартная метафора в нашем культурном повествовании. В известном греческом мифе Прометей похитил огонь у богов и принес его людям, за что был прикован к скале, где каждый день орел выклевывал у него печень. Зевс не мог забрать у людей обратно подаренный им огонь, и он прислал им другой подарок — ящик Пандоры, полный болезней, отчаяния, зависти, старческой дряхлости и других бед.

Настороженное, двойственное отношение к технологии понятно. Маленькие традиционные общества всегда осознавали: технология по своей природе служит дестабилизирующим фактором, и если социальную стабильность считать главной ценностью (как это и есть в большинстве традиционных культур), то на технологические перемены следует идти осторожно, если вообще соглашаться на них. Однако отношение к этому вопросу радикально изменилось в ходе европейского Ренессанса. Фрэнсис Бэкон и Рене Декарт считали: развитие науки и технологии — священный долг человечества. И Бэкон, и Декарт придерживались чисто утилитарных взглядов на научное знание, которое им представлялось средством умножения человеческого счастья через открытия и изобретения. Декарт в своем труде «Рассуждение о методе» даже пророчествовал, что люди станут «хозяевами и властелинами природы».

Однако на каждого энтузиаста вроде Бэкона или Декарта находились скептики — такие как Жан-Жак Руссо или Зигмунд Фрейд. В целом наша культура имеет тенденцию качаться, подобно маятнику, между крайностями, рассматривая технический прогресс то освободителем людей, то их поработителем. Девятнадцатый век был периодом великого оптимизма, когда многие испытывали глубокую веру в перспективы науки, разума и прогресса, пока массовая механическая бойня Первой мировой войны не привела к распространению отвращения к эпохе новых технологий. После Второй мировой войны ужасы новой массовой бойни и чудовищной силы атомной бомбы были уравновешены одобрением, особенно среди развивающегося североамериканского среднего класса, благ послевоенного индустриального процветания. В наши дни отсутствие летающих автомобилей, движущихся тротуаров и секс-роботов служит стандартной жвачкой для плохих эстрадных комиков и брюзгливых насмешников, но 50 лет назад бытовала искренняя надежда на то, что технический прогресс сильно облегчит жизнь на рабочем месте и дома, сделает жизнь более приятной и увеличит время нашего досуга.

Потребовалось немного времени, чтобы маятник качнулся обратно, когда пагубные эффекты новых технологий оказались в центре внимания зарождающейся контркультуры. Собственно, и для Теодора Роззака, и для Чарльза Райха проблемы массового общества представлялись неразрывно связанными с проблемами технологии. Не случайно Роззак придумал термин «технократия» для обозначения иерархической, бюрократической организации массового общества. Он определил технократию как «общество, в котором правители оправдывают себя тем, что апеллируют к техническим специалистам, а те, в свою очередь, оправдывают себя тем, что апеллируют к научным формам знания».

Проблема современного общества заключалась именно в излишней «машинообразности». Императивы технологии — производительность, стандартизация, разделение труда — стали доминантами всех аспектов жизни. Как утверждал Райх в книге «Озеленение Америки», если американцы чувствуют себя бессильными, это из-за того, что «мы утратили способность контролировать собственную жизнь в нашем обществе, так как поставили себя под власть рынка и технологии». Чтобы вернуть себе контроль, нам нужно найти способ «выйти за пределы машины» и вернуться к «немашинным ценностям». Привлекательность контркультуры заключалась главным образом в том, что она была построена на однозначном отвержении технократической идеологии.

Однако, вовсю понося технологию, ни Роззак, ни Райх не могли предложить исчерпывающего анализа того, как технология функционирует в обществе. Эта задача была оставлена более искушенным мыслителям — таким как французский социолог Жак Эллюль, философ Джордж Грант и вездесущий Герберт Маркузе. По мнению Эллюля, мы сегодня живем посреди lа tесhniquе, т. е. техники. Техника — это не отдельный инструмент или машина, и даже не отдельная сфера знаний или производства. Скорее это «совокупность методов, полученных рациональным путем и имеющих абсолютную эффективность в любой области человеческой деятельности». Техника — это то, что интегрирует машину и ее ценности в общество, создавая то, что Эллюль назвал «человек-машина». Данный процесс в конечном итоге захватывает все аспекты общества от политики и экономики до образования, медицины и даже семейной жизни.

Во многом это всего лишь шаблонная критика массового общества. Единственная разница в том, что здесь источником проблемы конформизма считается механизация, а не психологическое подавление. Эллюль рассматривал технику как замкнутый самоопределяющийся цикл, который развивается в соответствии с собственной внутренней и автономной логикой, и на этой основе он сформулировал четыре правила технологии (которые напоминают законы Мерфи):

1. Всякий технологический прогресс сулит расплату за него.

2. Новая технология всегда порождает больше проблем, чем решает.

3. Вредные аспекты технологии неотделимы от благотворных.

4. Любая технология подчиняется закону непредвиденных эффектов.

Эллюль отвергает идею, что технология есть нейтральный инструмент, который мы можем применять как нам заблагорассудится. Нам может казаться, будто мы обладаем определенным контролем или свободой в рамках технологического общества, однако это в основном иллюзия, возникающая в результате мощного психологического эффекта, производимого институциональными и организационными аспектами технологии. Техника — это мощная, нагруженная важностью идеология, господствующая над нашим сознанием, так что наше ощущение свободы, наше понимание возможностей мышления и действий диктуется и ограничивается самой технологией. А в этом и кроется истинная угроза технологии. Ни установление власти полицейского государства, ни генетически измененные продукты, ни экологический холокост — ничто не может сравниться с самой страшной формой покорности технологии — духовной. Технология систематически подрывает нашу свободу, достоинство и человеческую независимость, ограничивая концепцию разума и рациональности. Технология раздробляет общество, разбивает на фрагменты человеческое «я» и ведет к зависимости от специальных знаний, «компетентности» и рациональных (т. е. «эффективных») решений.

Согласно этой точке зрения, результатом становится общество, в котором технология порабощает нас, хотя на первый взгляд кажется, будто она несет нам освобождение. Например, типичный символ американской свободы — автомобиль — явно повышает нашу индивидуальную мобильность и персональный контроль, но в то же время обрекает нас на обитание в мире бетона и асфальта, дорожных пробок и загрязненного воздуха, одновременно поддерживая колоссальное автоматизированное производство, требующее больших инвестиций в сталь и нефтепродукты. Аналогичным образом пример, любимый Джорджем Грантом, показывает, что хотя компьютер, казалось бы, не диктует нам, как он должен использоваться, даже самые ярые энтузиасты компьютерных сетей и беспроводных коммуникаций должны согласиться: для большинства людей электронная почта, сотовые телефоны и лэптопы — это электронные ошейники, делающие их постоянно подчиненными требованиям работы или семейной жизни.

Подобная картина технологического общества получила широкое одобрение. Идея о всеобъемлющей технократии стала весьма распространенной и привычной. Ради того чтобы она звучала более свежо, многие современные критики не могут удержаться от изобретения новой терминологии или проведения дальнейших различий, не гнушаясь разогревать прокисшую похлебку социальной критики 1960-х, которой и кормят публику. Например, в 1992 году Нейл Постман в своей книге «Техно-полия» (Тесhnороlу) оставляет термин «технократия» для обозначения любого общества, нацеленного на социальный прогресс с помощью науки, открытий и изобретений, в то время как термин «технополия» у него обозначает общество, где технократия стала настолько всеобъемлющей идеологией, что любые возможные альтернативы в нем просто немыслимы.

Идея о том, что все мы ходим с мозгами, промытыми технологией, безусловно, представляет собой стандартную критику массового общества, облаченную в другую одежду. Эллюль говорит, что мы психологически «адаптировались» к lа tесhniquе, а Постман заявляет, что мы пребываем в сомнамбулическом сне, живя в мире технополии. Даже Лэнгдон Уиннер — американский политолог, один из самых проницательных критиков технологии — заявляет, что мы находимся в тисках «техномании» и словно спим на ходу, идя по созданному нами миру, не осознавая того, что мы потеряли, и не думая о последствиях решений, которые на самом деле принимаем не мы сами. Однако все эти заявления о нашей несознательности трудно подкрепить фактами. Хотя нет сомнений: наша культура проходит через период, когда многие испытывают, пожалуй, чрезмерный энтузиазм в отношении технологий. Но даже во время интернет-бума конца 1990-х годов столько же людей беспокоились, что мы стали слишком технологически одержимыми, чересчур зависимыми, и до конца света остался один шаг.

Помните истерию, связанную с компьютерной «проблемой 2000 года»? То, что «проблема 2000 года» оказалась полным блефом, не меняет следующего факта: даже когда наш оптимизм по поводу места технологии в процессе прогресса и развития находился в зените, мы не могли избавиться от привычно двойственного отношения к ней. Беглый просмотр недавно вышедших книг и материалов в прессе о техническом прогрессе позволяет отметить глубокую культурную озабоченность происходящим. Мы не являемся несознательными, у нас не промыты мозги, мы не спим на ходу. Если уж на то пошло, мы слишком хорошо осознаем, что было утрачено, и слишком озабочены тем, что грядет. Шаблонная контркультурная критика просто не дает связных объяснений того, какое влияние оказывают технологии на наше общество.