Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы.

25. СКРЫТОЕ ОТ ВЗОРОВ БУДУЩЕЕ.

Людям всегда хотелось заглянуть в будущее. Древнегреческие военачальники обращались к Дельфийскому оракулу в надежде выяснить, что их ждет в походах. Предсказатели судеб процветают и сегодня. На Уолл-стрит работает армия специалистов, которые пытаются на основе тщательного изучения рыночных трендов предсказать будущее движение цен на акции.

В какой мере мы способны предвосхитить будущее? Люди обладают врожденной способностью взвешивать шансы — дар. который помогает нам определять линию поведения во всем, начиная с обыденных дел и заканчивая вопросами жизни и смерти. Суждения людей не всегда верны, но, как показывает история, они с успехом позволяли человечеству выживать. Современные вершители судеб экономики пользуются формализованными, математическими методами при принятии решений, но люди умели просчитывать варианты задолго до появления математического аппарата.

К счастью для экономистов и политиков, в процессах, происходящих в демократическом обществе и рыночной экономике, есть определенная историческая преемственность. Благодаря этому мы можем, обратившись в прошлое, выявить некие существенные и стабильные тенденции, которые, хотя и не обладают непреложностью законов физики, все же позволяют обрисовать будущее с большей достоверностью, чем подбрасывание монеты. Мы действительно способны сделать немалообоснованных выводов.

О том. как будет развиваться американская и мировая экономика в грядущие десятилетия, особенно если принять за основу позицию Уинстона Черчилля: «Чем больше вы углубляетесь в прошлое, тем лучше вам видно будущее».

Большинство правовых и экономических институтов изменяются достаточно медленно, чтобы предвидеть развитие событий с приемлемой вероятностью. Тем не менее существует целый пласт научной литературы, ставящей под сомнение возможность успешных финансовых прогнозов. Сторонники теории эффективных рынков утверждают, что вся общедоступная информация, способная повлиять на движение цен, эффективно учитывается рынком в текущей цене акций. Следовательно, если инвестор не обладает специальными или инсайдерскими сведениями, которых нету других участников рынка, то он не способен предугадать изменение цен.

В качестве подтверждения ссылаются на хорошо известный факт, что управляемые взаимные фонды никогда не опережали индекс S&Р 500 на постоянной основе. То обстоятельство, что некоторые инвесторы стабильно, год за годом, превосходят рынок, вполне объяснимо. Даже если результаты вложений случайны, всегда найдется небольшое количество чрезвычайно успешных инвесторов, которые подобны удачливым игрокам, выбрасывающим «орла» десять раз из десяти. Вероятность десяти «орлов» подряд составляет 0.1%, следовательно, среди миллионов игроков, т.е. инвесторов, обязательно найдутся несколько тысяч везунчиков, срывающих куш в случайной биржевой игре.

Однако теория эффективных рынков не может объяснить природу фондовых кризисов. К примеру, чем был вызван беспрецедентный биржевой крах 19 октября 1987 года, когда промышленный индекс Dоw Jоnеs потерял более 20% своей стоимости? Как только что назначенный председатель ФРС в тот период я очень пристально следил за динамикой рынков. Какая новая информация появилась между закрытием рынка в конце предыдущей торговой сессии и его закрытием 19 октября? Лично мне о ней ничего не известно. Когда в черный понедельник цены устремились вниз, возобладал беспричинный страх, и инвесторы стали закрывать позиции, не глядя на разумность такого шага с финансовой точки зрения. Никакая финансовая информация на цены не влияла. Просто боязнь убытков стала невыносимой125. И когда экономика и корпоративные прибыли вновь начали расти, индексу Dоw Jоnеs понадобилось почти два года для восстановления.

Когда рынки ведут себя рационально (т.е. почти всегда), они находятся в процессе «случайного блуждания»: текущая динамика цен определяет будущую не более достоверно, чем подбрасывание монеты. Но иногда случайное блуждание прерывается паникой. Охваченные страхом люди в массовом порядке отказываются от своих обязательств, и акции рушатся. Когда же инвесторы пребывают в эйфории, цены взлетают до заоблачных высот.

Итак, основной вопрос, сформулированный мною еще в 1996 году, остается прежним: как определить, в какой момент иррациональный оптимизм завышает стоимость активов настолько, что резко возрастает риск внезапных и продолжительных падений? Нередко говорят, что самые успешные инвесторы — те. которые чувствуют колебания настроений на рынке, а не те, которые прогнозируют динамику доходности акций ЕххоnМоbil. Вокруг этого тезиса возникла школа психологии фондового рынка, сторонники которой называют себя инакомыслящими инвесторами.

Они исходят из того, что иррациональный оптимизм неизбежно приведет к падению цен, которые растут совершенно необоснованно. Когда эта необоснованность станет очевидной,, рынок охватит паника и цены рухнут. Инакомыслящие инвесторы гордятся тем. что действуют вопреки психологии толпы. Поскольку движение цен циклично, некоторые и в самом деле добиваются успеха, используя такой подход. Намного реже рекламируют себя те, кто попробовал его и потерял последнюю рубашку. Вообще о неудачливых игроках нечасто говорят.

Возможно, в один прекрасный день инвесторы научатся определять, когда рынок перестает вести себя рационально. Но я в этом сомневаюсь. Врожденная людская склонность переходить от эйфории к панике и наоборот кажется вечной: опыт многих поколений не смог ее искоренить. Хотелось бы верить, что опыт нас чему-то учит, и в некотором смысле это действительно так. Когда меня, например, спрашивают, какие дисбалансы и проблемы мы предвидим, я неизменно отвечаю, что, если участники рынка предчувствуют финансовый кризис, он вряд ли случится. Если фондовый пузырь воспринимается игроками как предвестник обвала, спекулянты и инвесторы будут пытаться продать бумаги заранее. За счет этого нарождающийся пузырь сдувается, и кризиса удается избежать. А вот внезапные всплески эйфории или паники предугадать невозможно. Катастрофический обвал цен в черный понедельник стал громом среди ясного неба.

Успешное инвестирование — дело нелегкое. Некоторые из самых удачливых инвесторов в истории (например, мой друг Уоррен Баффетт) первыми осознали одну очень важную «аномалию», которая впоследствии нашла свое подтверждение: доходность акций, даже с учетом риска, превышает доходность менее рискованных облигаций и других долговых инструментов при условии, что инвестор готов не только покупать, но и держать акции как можно дольше. «Из всех рекомендаций я предпочел бы "держать до бесконечности"», — сказал Баффетт в одном из интервью. Рынок платит премии тем, кто способен не поддаваться панике, когда чистая стоимость принадлежащих им бумаг падает ниже «точки пассивности», как называют ее на Уолл-стрит.

Уроки инвестирования на фондовом рынке применимы к прогнозированию в масштабах экономики в целом. Поскольку рынки склонны к самобалансированию, рыночная экономика оказывается более стабильной и прогнозируемой в долгосрочной перспективе, чем в краткосрочной, при условии, что общество и его фундаментальные институты сохраняют устойчивость. Долгосрочное экономическое прогнозирование основывается на двух исторически стабильных наборах данных. Первый из них касается населения, характеристики которого прогнозируются с наибольшим успехом. Второй связан с ростом производительности, который является следствием постоянного накопления знаний и источником устойчивого развития. Поскольку знание никогда не исчезает, производительность всегда будет повышаться126.

Что же в таком случае мы можем обоснованно сказать о состоянии американской экономики году, скажем, в 2030? Немногое, если не конкретизировать исходные предпосылки. Прежде всего нужно дать ответы на следующие вопросы. Будет ли верховенство закона столь же незыблемым в 2030 году? Будем ли мы по-прежнему ориентироваться на глобализированные свободные рынки, сдерживая протекционизм? <Под протекционизмом я подразумеваю не только барьеры для международной торговли и финансов, но и административное ограничение конкуренции на внутренних рынках.) Будут ли устранены недостатки в системе начального и среднего школьного образования? Будет ли глобальное потепление происходить достаточно медленно, чтобы не повлиять на экономику США к 2030 году? И наконец, удастся ли нам предотвратить действия террористов в Соединенных Штатах? Я не говорю уже о таких сценариях, как масштабная война или пандемия, которые могут свести на нет любые прогнозы. В общем, список предпосылок достаточно широк, но без них любые попытки заглянуть в отдаленное будущее бессмысленны.

Как показывает мой опыт, самое главное — это верховенство закона. Не думаю, что большинство американцев осознает, насколько важна Конституция США для процветания нации. Вот уже более двух веков она надежно защищает права личности, и особенно право собственности всех участников экономической деятельности в нашей стране, как коренных американцев, так и иммигрантов. Именно это в огромной степени способствовало развитию нашей предприимчивости и экономическому процветанию. Мы не опасаемся произвола спецслужб, которые могут любого вызвать на допрос по поводу неизвестно каких «преступлений», но это не значит, что так было и будет всегда по определению. То же самое можно сказать об отсутствии страха перед произвольной конфискацией бизнеса, которому посвящена вся жизнь. Принцип свободы личности глубоко укоренился в культуре американского общества: мы твердо верим в незыблемость равенства всех людей перед законом. Реальность не всегда соответствовала этому идеалу. В частности, дискриминация афроамериканцев вынуждает нас периодически вспоминать об изначальных конституционных дебатах по поводу рабства и о том. как эта проблема была с помощью силы решена в Гражданскую войну. Мы прошли долгий путь, но предстоит пройти еще немало.

Надежная защита права собственности в Америке давно привлекает в нашу страну иностранные инвестиции. Одни инвесторы приходят к нам. чтобы принять участие в активной и свободной экономической деятельности, другие просто воспринимают США как безопасное пристанище для своих сбережений, недоступное в их собственных странах. Как будет показано далее, основной проблемой американской правовой системы станет сохранение права собственности в условиях экономики, опирающейся в первую очередь на интеллектуальную собственность. И конечно, самое пагубное влияние на наш уровень жизни может оказать возрождение протекционизма и других политических мер. нацеленных на обеспечение стабильности путем противодействия изменениям, необходимым для роста. Возврат к регулированию экономики стал бы очевидным шагом назад.

В отношении совершенствования нашей школьной системы довольно сложно сказать, насколько оно может повлиять на уровень экономической активности в будущем. Но если мы не займемся этой проблемой и не обуздаем рост неравенства доходов, наблюдающийся в последние 25 лет, то культурные связи, которые скрепляют наше общество, могут нарушиться. Вероятные последствия — рост недовольства, разложение власти и даже серьезные проявления насилия — создают угрозу основам цивилизованности, от которой зависит развитие экономики.

Еще сложнее предсказать сроки глобального потепления. Сегодняшние научные исследования сосредоточены на эффектах, которые могут возникнуть во второй половине текущего столетия. С точки зрения климатической динамики это доля секунды, но для экономических прогнозов это слишком отдаленное будущее. Предугадать развитие событий на ближайшие годы очень трудно. Тем не менее я полагаю, что рынки отреагируют еще до того, как ситуация прояснится, — так, страховые компании уже сейчас пересматривают систему страхования от ураганов и наводнений. Перспективы изменения климата влияют и на энергетические рынки.

Наконец, не исключен риск новых террористических актов. Когда люди охвачены страхом, они перестают участвовать в повседневной рыночной деятельности, которая является неотъемлемой частью экономики, основанной на разделении труда и специализации. Теракт 11 сентября стал критическим моментом, продемонстрировавшим жизненную силу и могущество нашей гибкой и свободной экономики, которая перенесла удар с минимальными долгосрочными последствиями. Возможно, мы могли бы относительно безболезненно выдержать акции террористов наподобие тех. что происходят сейчас на Ближнем Востоке и в Европе. Но крупномасштабные теракты127 или военные действия, безусловно, будут иметь дестабилизирующий эффект.

Меня обнадеживает способность рыночной экономики преодолевать насилие и угрозу насилия. Как показывают данные Всемирного банка, Израиль сумел добиться среднедушевого национального дохода, составляющего почти половину от уровня США и примерно равного показателям Греции и Португалии128. ВВП Ливана в 2006 году, несмотря на конфронтацию между движением «Хезболла» и израильскими военными, сократился всего на А%. Даже в Ираке сохраняется подобие функционирующей экономики, несмотря на потрясения последних лет.

Длинный перечень оговорок вовсе не связывает нам руки при составлении прогнозов. В конце концов, подобный перечень всегда существовал в той или иной форме, и все же на моей памяти долгосрочное прогнозирование развития американской экономики неоднократно давало впечатляющие результаты.

Итак, при наличии гибких глобальных рынков в условиях верховенства закона, какие предположения можно сделать относительно нашего будущего? Каким будет вероятный уровень общеэкономической активности в выбранном нами 2030 году? Мы можем спрогнозировать реальный ВВП на основе ожидаемого количества рабочих часов и производительности, равной примерно часовому реальному ВВП. С определенной уверенностью можно считать известной численность населения в возрасте старше 1 6 лет в 2030 году. В большинстве своем эти люди уже родились. Доля трудоспособного населения (особенно моложе 65 лет) высока и относительно стабильна. Количество людей старше 65 лет к 2030 году должно увеличиться почти вдвое, и нынешний уровень трудоспособности данной категории граждан (15%) также повысится. В связи с этим к 2030 году число пожилых работников станет больше обычного. Ожидаемые масштабы иммиграции, рассчитанные с учетом политических и культурных особенностей, не слишком влияют на общий прогноз численности трудоспособного населения. Следующий шаг — определение доли реально занятого трудоспособного населения в 2030 году (или в каком-либо близком году, если 2030-й станет годом рецессии). Исходя из наших предпосылок и исторической динамики, уровень занятости гражданского трудоспособного населения вряд ли окажется за пределами довольно узкого диапазона в 90-96%, что соответствует уровню безработицы от 4 до 10%. Средний показатель для США за 50 лет превышает 94%. а в периоды отсутствия рецессии (наше предположение на 2030 год) приближается к 95%. Таким образом, исходя из уровня занятости трудоспособного населения, ожидаемой численности населения, уровня безработицы (порядка 5%) и стабильного количества рабочих часов в неделю. можно считать, что в период до 2030 года общее количество отработанных часов на территории США будет расти на 0,5% в год129.

Более чем столетие производительность повышалась на редкость ста' больными темпами, демонстрируя весьма обнадеживающую тенденцию. Значительный рост производительности в США в этот период был во многом обусловлен оттоком рабочей силы из сельского хозяйства в города, в сферы промышленного производства и услуг130. Но этот ресурс повышения производительности уже практически исчерпан. В настоящее время менее 2% американской рабочей силы остается в сельском хозяйстве, и этот показатель вряд ли существенно изменится. Таким образом, дальнейший рост национальной производительности будет фактически отражать повышение производительности в несельскохозяйственных секторах* Часовая производительность является наилучшим показателем этого роста.

Повышение эффективности труда обусловлено появлением новых идей, с помощью которых люди организуют свое физическое бытие. Благодаря улучшившемуся питанию и здравоохранению люди ХХI века стали более крепкими и сильными по сравнению с предыдущими поколениями. Но это почти не повлияло на нашу способность производить материальные блага. На протяжении поколений именно новые идеи, воплощенные в средствах производства, способствовали лучшему использованию и приумножению человеческих усилий. С момента изобретения ткацкого станка 200 лет назад до появления сегодняшнего Интернета часовая производительность повысилась в 50 раз.

Статистики обычно объясняют рост часовой производительности тремя основными экономическими причинами: увеличением объемов основных средств производства (так называемое углубление капитала): повышением качества трудовых ресурсов благодаря образованию и дополнительным фактором, связанным с реструктуризацией производства и появлением новых методов его организации. Во всех случаях рост производительности обусловлен новыми идеями, воплощенными в стоимость товаров и услуг. Качество сырья, используемого в производственном процессе, играет в данном случае второстепенную роль.

Если обобщить исходные данные о часовой производительности, мы увидим поразительно стабильную динамику роста начиная с 1870 года. С того момента часовая производительность в несельскохозяйственных отраслях повышалась в среднем на 2,2% в год. Даже без учета циклов деловой активности, войн и других кризисов данный показатель за любые 15 лет всегда составлял от 1 до 3%131. Я полагаю, что даже эта незначительная волатильность во многом объясняется статистическим шумом, т.е. случайными отклонениями, связанными с нестабильностью качества данных, особенно до Второй мировой войны.

Однако после всплеска в 1 995-2002 годах темпы роста производительности в несельскохозяйственных отраслях США сократились. Так, рост часовой производительности достиг максимума в 2002-2003 годах, превысив 4% по итогам четырех кварталов, а к первому кварталу 2007 года он снизился до 1%. Реальные возможности дальнейшего роста временно уменьшились, как уже нередко бывало раньше. Очевидно, инновационный рост происходит волнообразно. Появление новых продуктов и новых компаний явилось основным фактором, обусловившим резкое увеличение выпуска новых акций в 1997-2000 годах. После этого темпы внедрения новых технологий снизились и объемы выпуска акций сократились. Замедление инновационных процессов особенно заметно отразилось на характере использования компаниями внутренних денежных потоков, полученных в результате предыдущего роста прибыли на основе применения новых технологий. Инвестиции в основные средства уступили место выкупу собственных акций и распределению денежных средств между акционерами в процессе слияний и поглощений. Объемы возврата средств акционерам нефинансовых компаний увеличились со $ 180 млрд в 2003 году до более $700 млрд в 2006 году. Инвестиции в основные средства возросли далеко не так заметно: с $748 млрд в 2003 году до $967 млрд в 2006-м. Компания возвращает капитал акционерам в тех случаях, когда не может обеспечить более высокую доходность с учетом риска, чем доходность существующих активов. Крупные выплаты денежных средств акционерам обычно свидетельствуют о снижении перспективной доходности инвестиций в основные средства, что. вероятнее всего, связано с уменьшением возможностей выгодного применения новых технологий132.

Похожие сигналы генерирует и динамика цен на высокотехнологичное оборудование, которое в первую очередь обусловило рост производительности в несельскохозяйственных отраслях в 1 998-2002 годах. В ФРС эта ценовая динамика отслеживается как один из показателей темпов роста производительности в секторе высокотехнологичного оборудования, который обеспечил весомый прирост совокупной производительности в последнее десятилетие. Как правило, продолжительное снижение цен становится возможным только при одновременном сокращении трудозатрат в расчете на единицу продукции, маловероятном при отсутствии быстрого роста производительности. Таким образом, темпы снижения цен должны наглядно отражать темпы повышения производительности. К примеру, цены на аппаратные и программные средства в 2002 году упали более чем на 4%. а затем вплоть до первого квартала 2007 года они снижались меньше чем на 1% в год. При этом аппаратные и программные средства дешевели ежеквартально начиная с 1991 года. Но быстрее всего цены снижались в периоды бурного развития новых технологий, в частности в 1998 году, когда персональные компьютеры дешевели настолько быстро, что, выждав немного, можно было приобрести за ту же цену более совершенный компьютер. Не так давно темпы снижения цен на высокотехнологичное оборудование замедлились, что также свидетельствует об уменьшении числа новых технологий, способных ускорить рост производительности в целом.

В июне 2007 года, когда эта книга готовилась к печати, рост производительности не демонстрировал признаков очередного всплеска и темпы снижения цен на высокотехнологичное оборудование оставались прежними. Но. как показывает история, эта динамика обязательно изменится. Так было всегда.

До тех пор, пока США будут оставаться на передовых рубежах развития технологий, годовой рост производительности в долгосрочной перспективе сохранится на уровне от 0 до 3%. Об этом говорит наш исторический опыт. Как отмечено выше, с 1870 года повышение часовой производительности в несельскохозяйственных отраслях в среднем немного превышало 2% в год. Соответственно, часовой реальный ВВП увеличивался несколько медленнее133. За эти без малого 1 50 лет наблюдались войны, кризисы, периоды протекционизма, инфляции и безработицы. Я полагаю, можно без особой натяжки предположить, что те же самые основополагающие факторы, которые двигали американскую экономику в последние два столетия, будут действовать и далее, в том числе до 2030 года. На мой взгляд, 2% в год — та самая средняя скорость освоения человечеством новых технологий. Именно ее можно принять за основу, прогнозируя развитие на ближайшую четверть века.

Но почему не больше 2%? Скажем, почему не 4%? Ведь в большинстве развивающихся стран годовой рост часовой производительности в среднем значительно превышает 2%. Но не следует забывать, что эти страны имели возможность заимствовать существующие технологии у развитых государств, не занимаясь самостоятельной длительной разработкой передовых технологических образцов.

В 2005 году уровень производительности в США был в 2,8 раза выше, чем в 1 955 году. Это произошло потому, что в 2005 году мы знали об окружающем мире намного больше, чем полвека назад. Каждый год миллионы нововведений последовательно повышали общую производительность. Этот процесс стал особенно заметным после Второй мировой войны, когда были открыты исключительные полупроводниковые свойства кремния. Гордон Мур, основатель компании Intеl, в 1965 году предположил, что сложность интегральных схем относительно их стоимости будет удваиваться ежегодно134. Это предположение оказалось пророческим. Благодаря постоянному уменьшению размеров электронных устройств огромные, неуклюжие рации времен Второй мировой войны превратились в сегодняшние миниатюрные сотовые телефоны, а телевизионные трубки и компьютерные дисплеи стали плоскими. Вся продукция машиностроения, от ткацких станков и автомобилей до маршрутизаторов и серверов Интернета, строится на основе микропроцессоров все меньшего размера Мы научились фокусировать свет в узкие пучки с помощью лазеров, которые в сочетании с цифровыми технологиями позволили кардинально улучшить передачу голосовых и прочих данных и помогли создать новое информационное пространство. Благодаря этому стал возможным метод «точно вовремя», сократились производственные отходы и снизилась необходимость в создании резервов на случай критических ситуаций с производством и поставками.

Но почему же производительность не повышалась еще быстрее? Нельзя ли было, скажем, уже к 1980 году расширить наши знания до уровня 2005 года и обеспечить удвоение темпов роста производительности (и уровня жизни) в период с 1955 по 1980 год? Ответ очевиден: человеческий интеллект имеет свои пределы. История свидетельствует, что в долгосрочной перспективе рост производительности в экономике с передовыми технологиями не может превышать 3% в год. Для практического применения новых идей требуется время, а влиять на уровень производительности эти идеи начинают через десятилетия. Пол Дэвид, профессор истории экономики Стэнфордского университета, в 1989 году написал статью, в которой попытался разрешить известный парадокс нобелевского лауреата профессора Массачусетского технологического института Роберта Солоу: почему «мы видим компьютеры повсюду, но только не в официальных цифрах роста производительности»?

Именно статья Дэвида пробудила во мне интерес к анализу долгосрочных тенденций производительности. В ней говорилось, что нередко проходили десятилетия, прежде чем новое изобретение становилось достаточно распространенным и начинало влиять на производительность. Автор приводил пример постеленного вытеснения в США парового двигателя электрическим.

После того как в 1882 году Томас Эдисон осветил южный Манхэттен электрическими фонарями, потребовалось примерно 40 лет. чтобы электрифицировать всего лишь половину американских заводов. Электроэнергия продемонстрировала свое безусловное превосходство над паром только после Первой мировой войны, когда ушло в прошлое целое поколение многоэтажных заводов. Дэвид наглядно объясняет причину такой задержки. Самые лучшие заводы тех дней были не приспособлены к новым технологиям. Они оснащались так называемыми групповыми приводами — сложными комбинациями валов и шкивов, которые передавали энергию от центрального источника (парового двигателя или водяной турбины) к станкам. Чтобы избежать потерь энергии и поломок, длину приводных валов приходилось ограничивать. Лучше всего это удавалось, когда заводские корпуса росли в высоту: один или несколько валов на этаже могли приводить в действие целую группу станков135.

Простая замена существовавших агрегатов для вращения приводных валов электродвигателями не давала существенного повышения производительности. Владельцы предприятий понимали, что для реализации колоссального потенциала электричества потребуются более радикальные изменения: в условиях передачи энергии по проводам центральные источники энергии, групповые приводы и сами здания, в которых они размещались, становились устаревшими. Электричество позволило оборудовать каждый станок собственным небольшим мощным двигателем, в результате чего стали появляться просторные одноэтажные заводские корпуса. В них было удобно компоновать станки для достижения максимальной производительности. обеспечивая беспрепятственную подачу материалов. Но перемещение заводов из тесных городов в сельскую местность шло медленно и требовало больших капиталовложений. Вот почему, по мнению Дэвида, на электрификацию американской промышленности потребовались десятки лет. Но в конечном итоге одноэтажные заводы, использующие электроэнергию. сформировали промышленный пояс Среднего Запада, и рост часовой производительности начал ускоряться.

Низкая инфляция и низкие процентные ставки начала 1960-х годов, насколько я могу судить, явились следствием коммерческого применения военных технологий Второй мировой войны, а также внедрения многочисленных нереализованных изобретений 1930-х годов136. Десятки лет спустя «отсроченный» всплеск производительности повторился: сейчас мы видим компьютеры (и Интернет) повсюду, включая официальные показатели роста производительности137.

Вот мы и добрались до конечного результата. Как сказано выше, с учетом демографических предпосылок в 2005-2030 годах годовой рост количества отработанных часов должен составить 0,5%. Средний рост часового ВВП будет немногим меньше 2% в год. Это соответствует росту реального ВВП в среднем чуть меньше 2,5% в год в период до 2030 года. В последние 25 лет. когда темпы прироста трудовых ресурсов были значительно выше, рост реального ВВП в среднем составлял 3,1% в год.

Обоснованный прогноз реального ВВП к 2030 году —это только начало. Сам по себе этот показатель мало что говорит о глубинных факторах, которые будут определять экономическую активность в США в ближайшую четверть века, или о качестве нашей жизни. Ведь описанные тенденции будут сочетаться с неизбежным завершением основных этапов глобализации.

Рано или поздно закончится масштабная экономическая миграция — эпохальный процесс перемещения доброй половины трудовых ресурсов мира, насчитывающих три миллиарда человек, из стран, где господствовало централизованное планирование, в страны со свободной рыночной конкуренцией.

Непрекращающееся ускорение притока рабочей силы на конкурентные рынки в последнее десятилетие было мощным дефляционным фактором. Это ускорение подавляло рост заработной платы и сдерживало инфляцию практически во всем мире. За исключением Венесуэлы. Аргентины, Ирана и Зимбабве, в 2006 году инфляция во всех развитых и крупнейших развивающихся странах находилась в пределах от 0 до 7%138. Долгосрочные процентные ставки также колебались в довольно узком диапазоне. Такое слабое давление на цены и процентные ставки в глобальном масштабе — крайне редкое явление на моей памяти.

В странах Восточной Европы, где некогда господствовало централизованное планирование, переходный период уже почти завершился. Этого нельзя сказать о Китае, который играет основную роль в процессе мировой экономической миграции. В этой стране перемещение трудовых ресурсов из сельскохозяйственных провинций на конкурентоспособные заводы в дельте реки Сицзян происходит постепенно, под контролем государства. Примерно половина почти 800-миллионного трудоспособного населения Китая сейчас проживает в городах, где сильно действие конкурентных сил139.

Темпы миграции рабочих на конкурентные рынки труда в конечном итоге замедлятся, что повлечет за собой усиление инфляционного давления. Ускорится рост зарплат и повысится инфляция в Китае. Первым признаком этого станет, по-видимому, рост экспортных цен, который сразу отразится на стоимости китайских товаров, импортируемых в США140. Дешевый импорт из Китая оказывал давление на цены аналогичных товаров, производимых в США, и сдерживал рост зарплат рабочих, которые их производят {а также их конкурентов)141. Повышение инфляционного давления должно привести к возобновлению инфляции и росту зарплат в США. Следует заметить, что цены на импорт китайских товаров заметно выросли весной 2007 года — впервые за несколько лет.

Бремя управления этой динамикой ляжет на плечи ФРС. Ключевым рычагом регулирования инфляции является денежно-кредитная политика.

Готовность ФРС отреагировать должным образом будет во многом определять, насколько ощутимыми (и неблагоприятными) станут последствия ценового давления для американской экономики. Когда дефляционное давление и мировая тенденция к формированию сбережений ослабеют или. что то же самое, когда инфляционное давление и реальные долгосрочные процентные ставки повысятся, для сдерживания инфляции придется прибегать к более жесткой денежно-кредитной политике, чем прежде.

Реакция ФРС на возобновление инфляции и ожидаемый спад мировой тенденции к формированию сбережений окажет значительное влияние не только на состояние американской экономики в 2030 году, но и на положение наших торговых партнеров. Как часто отмечал Милтон Фридман, до 1979 года успехи ФРС в предотвращении инфляционного давления не были блестящими. Отчасти это объяснялось слабостью прогнозирования и анализа, но немалую роль играл и прессинг со стороны политиков-популистов, изначально ориентированных на снижение процентных ставок. Замечу, что деятельность ФРС после 1979 года вызывала у Фридмана меньше нареканий. За 18.5 лет. которые я провел на посту председателя ФРС, мне крайне редко звонили президенты или конгрессмены с предложением повысить процентные ставки. По правде говоря, подобных звонков не было ни разу. Еще относительно недавно (в августе 1991 года) сенатор Пол Сарбейнс, пытаясь бороться с чрезмерно высокими, по его мнению, процентными ставками, предлагал лишить права голоса в Федеральном комитете по операциям на открытом рынке «воинствующих» президентов федеральных резервных банков142. На фоне рецессии 1991 года процентные ставки были снижены, и предложение Сарбейнса было отклонено.

К сожалению, независимость ФРС не является незыблемой. Свобода действий Комитета по операциям на открытом рынке гарантирована законом и может быть ограничена другим законом. Я опасаюсь, что действия моих преемников в Комитете по поддержанию ценовой стабильности в ближайшие 25 лет столкнутся с популистским противодействием со стороны конгресса, а возможно, и Белого дома. Как председатель ФРС я обычно не испытывал такого давления, потому что в период моего пребывания в должности долгосрочные процентные ставки, в частности ипотечные, стабильно снижались.

Возможно, конгресс обратил внимание на процветание, к которому пришли США и другие страны благодаря низкой инфляции, и сделал из этого соответствующие выводы. Но я боюсь, что в дальнейшем сдерживание инфляции путем повышения процентных ставок будет столь же непопулярной мерой, как и четверть века назад во времена Пола Волкера. «Вы возглавляете список кандидатов на линчевание», — напрямую сказал Волкеру в октябре 1981 года сенатор Марк Эндрюс. В 1983 году сенатор Деннис Декончини с горечью заявил, что Волкер «практически в одиночку породил один из самых ужасных экономических кризисов» в американской истории. В декабре 1982 года журнал Вusinеss Wеек высказался еще более угрожающе: «Уже подготовлены несколько законопроектов, которые резко ограничат хваленую независимость ФРС, предоставив конгрессу и президентской администрации возможность более непосредственно влиять на денежно-кредитную политику». Когда становится очевидным, что действия ФРС были правильными, подобная критика прекращается моментально, но, к сожалению, вместе с ней исчезает и сама память о недальновидной и непродуктивной критике. Если политики не будут помнить о том, что практика подтвердила ошибочность подобной критики деятельности ФРС. станут ли наши политические лидеры лучше разбираться в вопросах денежно-кредитной политики? Очень многое зависит от того, в каком политическом климате придется работать ФРС.

Здесь мы вновь возвращаемся к проблеме глобализации. Если мои предположения о природе нынешнего дефляционного давления хотя бы отдаленно верны, это означает, что наблюдающееся сдерживание зарплат и цен обусловлено массовым перемещением дешевой рабочей силы. Этот процесс по определению рано или поздно закончится. Уменьшение дефляционного давления, о котором свидетельствует рост цен на китайские товары весной.

2007 года, и укрепление реальных долгосрочных процентных ставок на момент подготовки этой книги к печати наводит на мысль, что перелом наступит скорее раньше, чем позже. Таким образом, в ближайшие несколько лет инфляция, если ее не сдерживать, вновь начнет расти высокими темпами.

Но какими именно темпами? По оценкам экономических историков, в период с ХVIII века до Второй мировой войны уровень цен в США и большинстве стран Европы особо не менялся. Цены устанавливались в золотом эквиваленте или в других драгоценных металлах, а бумажные деньги могли конвертироваться в драгоценные металлы по первому требованию по фиксированному курсу. Несмотря на циклические колебания, цены на товары и услуги не демонстрировали какой-либо стабильной тенденции. В периоды войн правительства порой печатали деньги, которые не обеспечивались золотом или серебром, и тогда цены взмывали вверх. Отсюда пошло выражение «не стоит и континенталки» — так назывались бумажные деньги времен Войны за независимость. Похожая участь постигла долларовые банкноты периода Гражданской войны. В общем, бумажные деньги, выпускаемые по указу правительства, пользовались плохой репутацией.

В те годы считалось, что государство не способно влиять на циклы деловой активности, да оно практически и не пыталось этого делать. Инфляционные ожидания (в современном смысле слова) были нулевыми. Деньги обеспечивались золотом или серебром, и цены росли или падали в зависимости от предложения золота или серебра. Уровень инфляции в конечном итоге сводился к нулю. Более того, существует масса свидетельств, что процентные ставки, фактически устанавливаемые для заимствований в золоте, в минувшие столетия не слишком отличались от ставок начала ХХ века143. Все это говорит о том, что на протяжении сотен лет инфляция находилась в состоянии покоя и инфляционные премии практически отсутствовали.

Монетарный климат в США начал меняться с конца ХIХ века, когда стабильные цены на сельскохозяйственную продукцию повлияли на свободное обращение серебра и чеканка серебряных монет стала способствовать инфляционным процессам в целом. В обществе широко распространились опасения по поводу того, что золотой стандарт надел на цены «смирительную рубашку». Наиболее ярко эти опасения прозвучали в знаменитой речи Уильяма Дженнингса Брайана «О золотом кресте» в 1 896 году.

Монетарная ортодоксальность, присущая золотому стандарту, начала трещать по швам. Под влиянием фабианского социализма в Великобритании, а позднее — Прогрессивной партии Лафоллетта в США приоритеты демократических правительств изменились. Во время Первой мировой войны цены взметнулись вверх, а после нее резко упали. Но до уровня, предшествовавшего 1914 году, они так и не снизились. Центральные банки нашли способы обхода золотого стандарта. После Великой депрессии 1930-х годов золотой стандарт был отменен практически во всем мире.

Я всегда ностальгировал по ценовой стабильности, присущей золотому стандарту, — его основной целью было поддержание устойчивости валюты. Но в то же время я давно признал, что золотой стандарт недостаточно гибок для выполнения правительством тех функций, которые в наше время оно, по общему мнению, должно выполнять, в частности обеспечивать систему социальных гарантий. Склонность конгресса предоставлять блага избирателям. не задумываясь об источниках их финансирования, привела к появлению хронического бюджетного дефицита начиная с 1970 года, за исключением 1998-2001 годов, когда бум на фондовом рынке обеспечил профицит. Перераспределение ресурсов, необходимых для реализации этих благ, способствовало росту инфляции. На политической сцене стало невозможно противостоять требованиям сделать кредиты дешевыми и использовать финансовые рычаги для уменьшения безработицы и смягчения последствий снижения номинального уровня зарплат и цен. Большинство американцев воспринимают инфляцию как неизбежную и приемлемую плату за благосостояние. Сегодня золотой стандарт не имеет широкой поддержки и вряд ли будет когда-либо восстановлен.

Уровень цен резко повысился во время Второй мировой войны, и хотя к ее окончанию инфляция уменьшилась, она так и не стала отрицательной, а цены не вернулись к уровню 1939 года. Впоследствии инфляция значительно варьировала, но за последние семь десятилетий практически всегда была положительной, т.е. уровень цен продолжал повышаться. В 2006 году потребительские цены в США были почти в 15 раз выше, чем в 1939 году. По сути ценовая динамика во многом схожа с процессами глобального потепления. которые наблюдаются в последние десятилетия. В обоих случаях ускорение процессов обусловлено вмешательством человека.

Как известно, средний уровень инфляции в эпоху золотого, а еще раньше — «товарного» стандарта практически равнялся нулю. В период расцвета золотого стандарта, с 1870 по 1913 год. вплоть до Первой мировой войны, стоимость жизни в США (по оценкам федерального резервного банка Нью-Йорка) повышалась в среднем всего на 0,2% в год. А с 1 939 по 1989 год (до падения Берлинской стены и до начала современных дефляционных процессов) индекс потребительских цен вырос в девять раз. увеличиваясь на 4,5% в год’. Это свидетельствует о том, что система необеспеченных денег сама по себе не обладает устойчивостью. Инфляционная «норма» зависит исключительно от культурно-исторических особенностей страны. В США небольшая инфляция считается политически допустимой, но приближение к двузначным показателям может вызвать политическую бурю. В 1971 году Ричард Никсон счел необходимым установить контроль над зарплатами и ценами, хотя инфляция в тот период не превышала 5%. Политические соображения требуют отказа от золотого стандарта в качестве средства противодействия нарастающему инфляционному давлению, однако те же политики, как ни парадоксально, могут прибегнуть к нему под воздействием недовольства населения. Но такой исход маловероятен, пока инфляция не превысит по крайней мере 5%. Средняя инфляция на уровне 4,5% на протяжении полувека после отмены золотого стандарта необязательно сохранится и в дальнейшем. Тем не менее мы вполне можем принять этот показатель за основу в наших прогнозах.

Инфляция в пределах 4-5% — явление, в общем-то, не слишком отрадное. Мало кому по душе, когда его сбережения за 1 5 лет теряют половину покупательной способности. С другой стороны. 8 прошлом такие темпы инфляции не приводили к дестабилизации экономики, а если они сохранятся и в будущем, это может благотворно повлиять на ситуацию с выходом на пенсию «беби-бумеров», по крайней мере в период до 2030 года. Как мы уже выяснили, относительная финансово-бюджетная стабильность, наблюдающаяся в данный момент, грозит перерасти в сокрушительный шквал. Это произойдет, когда значительная часть трудоспособного населения страны выйдет на пенсию, превратившись из доноров федеральной системы здравоохранения и пенсионного обеспечения в реципиентов. Если эту проблему не решить, то со временем она вызовет колоссальный рост спроса на экономические ресурсы и повлечет за собой усиление инфляционного давления.

Таким образом, если существующая политика не изменится, то в США можно ожидать повышения инфляции. Я уверен, что ФРС сама по себе способна эффективно сдерживать прогнозируемую инфляцию. Но для того чтобы снизить темпы инфляции до уровня эпохи золотого стандарта (менее 1 %) или хотя бы до 1 -2%. ФРС, с учетом моего сценария развития событий, должна будет так жестко ограничить рост денежной массы, что процентные ставки могут стать двузначными, чего не наблюдалось со времен Пола Волкера. Позволят ли ФРС воспользоваться уроками денежно-кредитной политики минувших четырех десятилетий, можно только гадать. Но противоречивое состояние дел в американской политике не вселяет уверенности на ближайшее время. Не исключено, что мы станем свидетелями очередного всплеска популистского политиканства, направленного против ФРС.

Боюсь, пока Вашингтон будет пытаться выполнить обещания, заложенные в современный «общественный договор», рост индекса потребительских цен к 2030 году составит 4.5% или более. В этом «более» отразятся те инфляционные премии, которые могут появиться вследствие неадекватного финансирования медицинских страховок и пенсий «беби-бумеров». В конечном итоге финансовый результат будет положительным, как я уже говорил в главе 22. Но мне представляется весьма вероятным, что нам придется преодолеть множество политических и экономических минных полей, прежде чем здравый смысл возобладает и мы научимся действовать решительно. Помнится. Уинстон Черчилль говорил об американцах, что «они обязательно все сделают правильно, но после того, как перепробуют все прочие варианты». Этот поход через минные поля — основной фактор риска в моем прогнозе, и в первую очередь он может отразиться на процентных ставках и темпах инфляции.

Рост инфляции, если его допустить, значительно изменит нынешнюю финансовую ситуацию. Отчасти дело в том, что параллельно будет происходить сокращение объемов сбережений в развивающихся странах. Как уже говорилось, исторически уровень сбережений в развивающихся государствах в среднем лишь на несколько процентов превышал аналогичные показатели развитых стран. Но на фоне роста экономики в Китае, который всегда отличался высокими объемами сбережений144, и недавнего накопления ликвидных активов в государствах ОПЕК145 уровень сбережений в развивающихся странах в 2006 году взлетел до З2%₃ тогда как в развитых государствах он составил в среднем менее 20%.

По мере сближения Китая с Западом по уровню потребления объемы сбережений в этой стране будут сокращаться. И хотя цены на нефть, скорее всего, станут еще выше, уровень сбережений в государствах ОПЕК перестанет расти так же стремительно, как после 2001 года. Такой сценарий предполагает, что в дальнейшем склонность к накоплению сбережений уже не будет доминировать над склонностью к инвестированию, в результате чего исчезнет тот ключевой фактор, который оказывал давление на реальные процентные ставки с начала текущего десятилетия. Кроме того, темпы глобализации, во многом уже реализовавшей свои преимущества, постепенно замедлятся. Сократится и безудержный экономический рост, наблюдавшийся в мире в последнее время. По оценкам Всемирного банка, годовые темпы роста мирового ВВП (с учетом рыночных валютных курсов) в ближайшие 25 лет снизятся до 3%. тогда как в период с 2003 по 2006 год мировой ВВП увеличивался в среднем на 3,7% в год.

Разброс текущих балансов, связанный с динамикой глобального разделения труда и специализации, также должен сократиться. Таким образом, текущий баланс США. скорее всего, уменьшится в объеме, хотя в мировом масштабе дисбаланс может сохраниться. В конечном итоге другие страны могут стать крупнейшими объектами для размещения иностранных сбережений. потеснив США.

В ближайшую четверть века вырастут не только реальные процентные ставки и темпы инфляции, но и номинальные долгосрочные ставки. Сейчас трудно судить, насколько они изменятся, ведь за 25 лет может произойти немало неожиданного. Но для наглядности рассмотрим следующий сценарий. Если реальные ставки по Ю^летним казначейским облигациям США повысятся на 1 процентный пункт с сегодняшних 2,5% (в связи с мировым уменьшением склонности к накоплению сбережений) и если инфляция бумажных денег составит, как в прошлом, 4.5%, то номинальная доходность 10-летних облигаций достигнет 8%. При этом не принимаются в расчет премии, необходимые для финансирования обязательств перед вышедшими на пенсию «бебибумерами». Но мы можем принять этот показатель.

За основу и предположить, что до 2030 года 10-летние облигации США будут в среднем торговаться со ставкой не менее 8%. Это всего лишь базовый уровень — нефтяные кризисы, крупные теракты или трудности с решением будущих бюджетных проблем в конгрессе могут приводить к краткое-ременным скачкам долгосрочных процентных ставок.

Помимо роста безрисковых процентных ставок существуют и другие угрозы долгосрочной финансовой стабильности в США и других странах мира. В последние два десятилетия премии за риск постоянно снижались. Трудно сказать, полагаютли инвесторы, что уровень рисков действительно снизился, и потому не требуют, как раньше, премий относительно безрисковых казначейских облигаций, или же стремление получить дополнительный процентный доход заставляет их приобретать более высокодоходные долговые инструменты. В середине 2007 года спреды корпоративных облигаций с рейтингом ССС (так называемых бросовых облигаций) к казначейским облигациям США были необычайно малы. Если в конце экономического спада в октябре 2002 года они составляли 23 процентных пункта, то к июню 2007 года на фоне многочисленных дефолтов по бросовым облигациям упали почти до Д процентных пунктов, несмотря на значительное увеличение объемов выпуска облигаций с рейтингом ССС. Спреды доходности облигаций развивающихся стран к казначейским облигациям США сократились с 10 процентных пунктов в 2002 году до 1 ^}/₂ процентного пункта в июне 2007 года. Снижение премий за риск происходит во всем мире. Я не знаю, связано ли это с тем, что в периоды эйфории люди готовы брать на себя риски, превышающие все мыслимые пределы, независимо от объективной ситуации. Возможно, эта толерантность к рискам просто обусловлена сложившейся финансовой инфраструктурой. В десятилетия перед Гражданской войной банки должны были иметь собственный капитал. значительно превышавший ДО% совокупных активов, для покрытия своих облигаций и депозитов. К 1900 году норматив достаточности банковского капитала снизился до 20%. к 1925 году — до 12%. а в последние годы он упал ниже 10%. Но за счет финансовой гибкости и расширения источников ликвидности основные риски, принимаемые отдельными банками и инвесторами в целом, не слишком изменились за это время.

Возможно, это не так уж и важно. Как я отметил в заключительном послании к федеральному резервному банку Канзаса на симпозиуме в Джек-сон-Хоул в августе 2005 года, «практика показывает, что продолжительные периоды низких премий за риск приводят не к самым оптимистичным последствиям».

По крайней мере при увеличении безрисковых процентных ставок и приближении премий за риск к реалистичному уровню цены на доходные активы, безусловно, будут расти намного медленнее, чем в последние шесть лет. Вследствие снижения долгосрочных номинальных и реальных процентных ставок с 1981 года стоимость активов во всем мире ежегодно повышалась быстрее, чем номинальный мировой ВВП, за исключением 1987 года и 2001-2002 годов, когда лопнул интернет-пузырь, Этот резкий рост стоимости акций, прав на недвижимость и другие доходные активы (т.е. прямых и косвенных прав собственности на материальные и нематериальные активы) я называю увеличением ликвидности. Эти бумажные активы обладают покупательной способностью, которую в любой момент можно использовать для приобретения, скажем, автомобиля или компании.

Рыночная стоимость акций и обязательств нефинансовых компаний и правительств является источником инвестиций и, следовательно, источником обязательств банков и других финансовых институтов. Именно этот процесс финансового посредничества способствовал тому, что на протяжении четверти еека финансовые рынки не испытывали беспокойства по поводу дефицита ликвидности. Если процентные ставки начнут расти и стоимость активов снизится, «избыточная» ликвидность испарится, и. скорее всего, довольно быстро. Следует помнить, что рыночная стоимость доходных бумаг определяется ожидаемым будущим доходом го ним, умноженным на коэффициент дисконтирования, величина которого меняется в зависимости от эйфории, паники или же рациональных прогнозов. Именно эти настроения определяют стоимость акций и других доходных активов. Именно эти настроения определяют богатство общества. Крупные заводы, офисные здания и даже жилые дома стоят ровно столько, во сколько участники рынка оценивают перспективы их использования. Если бы миру осталось существовать не более часа, все символы благополучия мгновенно утратили бы свою ценность. Да что уж говорить о вселенской катастрофе, если любой всплеск неопределенности относительно будущего приводит к тому, что участники рынка снижают цены, и реальные активы падают в цене. Никаких внешних воздействий не требуется — стоимость определяется нашими представлениями о ней. Соответственно, ликвидность может появляться и исчезать на волне новых идей или опасений.

Еще одна проблема на финансовых рынках связана с масштабным не^ прекращающимся накоплением казначейских облигаций США иностранными центральными банками, в основном азиатскими. Участники рынка опасаются неблагоприятного изменения долларовых процентных ставок и обменных курсов, если центральные банки прекратят покупать американские казначейские облигации или, того хуже, начнут их массовую продажу. В основном накопления сформировались в результате попыток Китая и Японии сдержать обменные курсы своих валют для стимулирования экспорта и экономического роста. С конца 2001 года по март 2007 годэ Китай и Япония, вместе взятые, накопили $1.5 трлн в иностранной валюте, из которых четыре пятых приходится на долларовые обязательства, т.е. на казначейские облигации США, агентские ценные бумаги и другие краткосрочные обязательства, включая евродоллары146.

Если накопление этих активов замедлится или же начнется их распродажа. это. безусловно, окажет понижательное давление на курс американского доллара и повышательное давление на долгосрочные процентные ставки в США. Но уровень ликвидности на основных валютных рынках настолько высок, что сделки, необходимые для осуществления крупных международных трансфертов долларовых депозитов, не вызовут серьезных потрясений. Что касается процентных ставок, их рост вряд ли будет таким значительным, как опасаются многие аналитики, — во всяком случае он не должен превысить одного процентного пункта. Ликвидация запасов казначейских облигаций центральными банками (или другими участниками рынка) не повлияет на совокупный объем казначейских облигаций в обращении. Точно так же не изменится и общее количество ценных бумаг или других активов, которые будут приобретаться центральными банками на выручку от продажи облигаций. Такие сделки являются своповыми. они влияют на спреды между двумя ценными бумагами, но необязательно приводят к изменению общего уровня процентных ставок. Этот процесс аналогичен валютному обмену147.

Влияние свопа с большими объемами казначейских облигаций на спреды процентных ставок зависит от объема портфелей мировых инвесторов, а также. что немаловажно, от величины инвестиций в другие ценные бумаги, имеющие аналогичные сроки погашения, валюту деноминации, ликвидность и кредитный риск. Держатели таких бумаг (например, корпоративных облигаций с рейтингом ААА и ипотечных ценных бумаг) могут проявить интерес к свопам с казначейскими облигациями, не вызывая лихорадки на рынках.

Международный финансовый рынок стал настолько крупным и ликвидным148. что продажа казначейских облигаций на сумму в десятки, а то и сотни миллиардов долларов может быть осуществлена без каких-либо потрясений. В последние годы рынок неоднократно демонстрировал способность поглощать большие объемы казначейских облигаций. Так. японские монетарные власти, которые с лета 2003 года по начало 2004 года накапливали почти по $40 млрд в месяц в иностранной валюте (главным образом казначейские облигации США), в марте 2004 года резко прекратили эту практику. Тем не менее это практически не отразилась на стоимости 10-летних казначейских облигаций США или на курсе доллара к иене. Еще раньше был случай, когда японские власти приобрели казначейские облигации на сумму $20 млрд в течение одного дня без каких-либо ощутимых последствий.

Массовая ликвидация резервов казначейских облигаций США иностранными центральными банками может вызвать хаос только в том случае, если финансовый кризис возникнет по другим причинам. Но даже это предположение кажется мне преувеличением.

Однако финансовые опасения этим не заканчиваются* Наряду с колоссальным ростом ликвидности с начала 1980-х годов происходило развитие технологий, которые произвели революцию в области распределения финансовых рисков, в чем мы уже убедились. Три-четыре десятилетия назад рынки могли работать только с простыми акциями и облигациями. Финансовые деривативы были несложными и немногочисленными. Но с появлением возможности круглосуточного функционирования в реальном времени сегодняшние взаимосвязанные мировые рынки стали использовать деривативы, облигации, обеспеченные долговыми обязательствами, и другие сложные продукты, позволяющие распределять риски между финансовыми инструментами, регионами и временными периодами. Хотя Нью-Йоркская фондовая биржа играет теперь меньшую роль в мировой финансовой системе, объемы торгов на ней увеличились с нескольких миллионов акций в день в 1950-е годы почти до двух миллиардов акций в день в последнее время. Тем не менее, за исключением финансовых кризисов, таких как крах фондового рынка в октябре 1 987 года и сокрушительные обвалы 1997-1998 годов, рынки плавна переходят от одного биржевого часа к другому, от одной биржевой сессии к другой, словно подчиняясь «международной невидимой руке» (перефразируя Адама Смита).

Фактически происходит следующее: миллионы трейдеров во всем мире стремятся покупать недооцененные активы и продавать переоцененные. Этот процесс неуклонно повышает эффективность инвестирования дефицитных сбережений в наиболее выгодные активы. Критически настроенные популисты, которые называют это слепой спекуляцией, далеки от истины. Именно этот процесс во многом обеспечивает рост производительности и повышение уровня жизни в стране. Вместе с тем непрекращающаяся погоня трейдеров за прибылями вызывает колебания баланса спроса и предложения, слишком быстрые для человеческого восприятия. Торги в силу необходимости становятся все более компьютеризированными, и традиционная торговля путем выкрикивания предложений на фондовых и сырьевых площадках вытесняется компьютерными алгоритмами. По мере снижения стоимости информации характер американской экономики будет меняться. Различия между инвестиционными банками, хедж-фондами и фондами прямых инвестиций, пытающимися занять свою нишу и получить максимальную доходность, будут постепенно стираться. То же самое можно сказать и о различиях между нефинансовыми предприятиями и коммерческими банками. поскольку разница между «финансовой» и «коммерческой» деятельностью во многом уже исчезла.

Рынки стали слишком большими, сложными и динамичными, чтобы подчиняться механизмам контроля и регулирования, существовавшим в ХХ веке. Неудивительно, что даже самые искушенные участники рынка не в силах полностью разобраться в хитросплетениях этого финансового монстра. Финансовым регуляторам приходится иметь дело с системой, намного более сложной, чем в те времена, когда разрабатывались все еще действующие регулятивные нормы. Сегодня контроль за сделками фактически стал прерогативой самих участников рынка. Каждый кредитор для защиты интересов своих акционеров ведет учет инвестиционных позиций клиентов. Регуляторы по-прежнему могут пытаться осуществлять надзор, но их возможности значительно сократились и продолжают сокращаться.

Более 18 лет я и мои коллеги в Совете управляющих ФРС стояли во главе процесса регулирования. Лишь с большим запозданием мы почувствовали, что рычаги административного контроля становятся все более слабыми. Постепенно пришло осознание того, что нам неизбежно придется положиться на взаимный контроль участников рынка. Поскольку рыночная структура стала слишком сложной для эффективного вмешательства, сейчас наиболее перспективна такая антикризисная политика, которая обеспечивает рынку максимальную гибкость, т.е. свободу действий для основных участников, таких как хедж-фонды, фонды прямых инвестиций и инвестиционные банки. Устранение неэффективности позволяет ликвидным и свободным финансовым рынкам самостоятельно устранять возникающий дисбаланс. Хедж-фонды, как и другие рыночные структуры, стремятся зарабатывать деньги. но при этом их деятельность обеспечивает равновесие на рынке, уменьшая нерациональное использование дефицитных сбережений. Тем самым эти структуры способствуют росту производительности и уровня жизни в целом.

Многие критики считают, что не стоит всецело полагаться на невидимую руку. Не следует ли, спрашивают они, высокопоставленным финансовым чиновникам — министрам финансов и руководителям центральных банков крупнейших держав — в качестве меры предосторожности и поддержки разработать способы регулирования новых глобальных финансовых рынков? Даже если пользы от такого регулирования окажется немного, то и вреда по крайней мере оно нанести не может. На самом деле еще как может. Регулирование по самой сути своей ограничивает свободу рыночных действий, а именно свобода действий обеспечивает равновесие на рынке.

Уничтожьте ее, и вы поставите под угрозу всю систему рыночного саморегулирования. Конечно, мы никогда не сможем проконтролировать каждую из миллионов сделок, совершаемых ежедневно. Точно так же. как пилот бомбардировщика В-2 не контролирует (да это ему и не нужно) миллионы автоматических компьютерных операций, производимых каждую долю секунды во время полета.

Лично я не вижу, каким образом в современном мире усиление государственного регулирования может повысить эффективность рынков. Например. сбор данных о балансе хедж-фондов представляется бесполезным, так как они устаревают еще до того, как высохнут чернила на бумаге. Может быть, нужно создать глобальную систему отчетности по позициям хедж-фондов и фондов прямых инвестиций, чтобы отслеживать опасные уровни концентрации, которые могут свидетельствовать о надвигающемся финансовом взрыве? Я имел дело с отчетами финансовых рынков на протяжении почти 60 лет и никогда не мог понять, отражает ли концентрация позиций нормальное состояние рынка (т.е. процесс устранения дисбалансов в системе) или указывает на опасные тенденции в динамике торгов. По правде говоря, я бы очень удивился, если бы кто-то мог.

Безусловно, концепция невидимой руки предполагает, что участники рынка действуют в своих собственных интересах, и бывают случаи, когда они действительно принимают на себя совершенно неоправданные риски. Так. меня потрясло недавнее известие о том, что дилеры по дефолтным свопам крайне небрежно фиксируют свои юридические обязательства, вытекающие из соответствующих внебиржевых сделок. В случае резкого изменения цены споры по поводу языка договора могут привести к возникновению реального кризиса, которого можно было бы избежать149. Это пример не ценового, а операционного риска, связанного с нарушением инфраструктуры, которая обеспечивает работу рынков.

Следует помнить, что долгосрочные факторы, о которых сказано выше, накладываются на циклы деловой активности. Сами циклы никуда не исчезли, хотя в последние два десятилетия они проявлялись менее заметно. Несомненно, распространение метода «точно вовремя» и рост объема услуг заметно сократили амплитуду колебаний ВВП. Но человеческая природа осталась неизменной. История изобилует всплесками безудержного оптимизма и панического отчаяния. Накопление опыта не влияет на глубинные свойства человеческой натуры. Эти всплески отражаются в циклах деловой активности.

В целом финансовые проблемы, с которыми человечество может столкнуться в ближайшую четверть века, складываются в не очень отрадную картину. Но мы знавали и намного худшие времена. Ни одна из этих проблем не способна кардинально подорвать устои нашего общества или хотя бы поставить под угрозу мировое лидерство американской экономики. Действительно, существует ряд финансовых дисбалансов, которые, на мой взгляд, будут урегулированы без каких-либо серьезных последствий для экономики США. вопреки распространенным опасениям. Как я говорил в главе 18, рост дефицита текущего баланса вряд ли окажет заметное влияние на экономическую активность и уровень занятости. Страхи по поводу того, что ликвидация значительных валютных резервов Китая и Японии приведет к резкому росту процентных ставок и снижению обменного курса доллара, также преувеличены.

Да, мы мало что можем противопоставить ослаблению глобальных дефляционных факторов. Но я считаю, что это ослабление не очередное отклонение от нормы, а возврат к обычному состоянию системы необеспеченных денег. Более того, мы вполне способны смягчить некоторые наиболее негативные аспекты того сценария, который я нарисовал выше. Во-первых, президент и конгресс не должны мешать усилиям Федерального комитета по операциям на открытом рынке, направленным на сдерживание неизбежного инфляционного давления, которое в конце концов возникнет (а уж помогать членам Комитета в этом не нужно). С помощью денежно-кредитной политики можно добиться ценовой стабильности времен золотого стандарта. Для этого нужно периодически повышать процентные ставки. Но ФРС под руководством Волкера показала, что это возможно.

Во-вторых, президент и конгресс должны обеспечить сохранение той экономической и финансовой гибкости, благодаря которой американская экономика сумела преодолеть удар 11 сентября. Необходимо, чтобы рынки по-прежнему свободно функционировали, чтобы их не связывали административные ограничения (в частности, зарплат, цен и процентных ставок), которые создавали столько помех в прошлом. Это особенно важно в условиях масштабного движения средств, огромного объема торгов и неизбежной непрозрачности рынков в результате усложнения их структуры. Экономические и финансовые потрясения в любом случае будут случаться: человеческая природа с ее страхами и слабостями по-прежнему остается непредсказуемой. Подобные кризисы, как всегда, будет сложно предвосхитить, поэтому способность к их преодолению имеет принципиальное значение для стабильности производства и занятости.

Активный надзор и регулирование, распространенные в ХХ веке, захлебываются в колоссальных объемах и сложной структуре финансовой системы ХХI века. Лишь в области операционных рисков, коммерческого и потребительского мошенничества старые регулятивные принципы действуют все так же эффективно. Регуляторы по-прежнему будут следить в основном за тем, чтобы рискованные сделки финансировались состоятельными профессиональными инвесторами, а не широкими массами населения. Любые попытки контролировать и влиять на поведение стремительно меняющихся рынков обречены на провал. Государственный надзор уже не отвечает требованиям времени. Легионы инспекторов, которые понадобятся для наблюдения за сегодняшними глобальными сделками, своими действиями способны лишь подорвать финансовую гибкость, которая так необходима в будущем. У нас просто нет другого выбора, кроме как позволить рынкам функционировать самостоятельно. Рыночные механизмы редко дают сбой, а неблагоприятные последствия могут устраняться с помощью гибкой экономической и финансовой системы.

Как бы ни развивались события, к 2030 году американская экономика должна значительно вырасти в объеме, если только не будет неожиданно долгих кризисов. По сравнению с нынешним состоянием она должна увеличиться на 75% в реальном выражении. Более того, экономический продукт станет значительно более концептуальным. Уже давно наблюдается тенденция уменьшения доли стоимости, создаваемая за счет ручного труда и природных ресурсов, и роста нематериальной стоимости, связанной с цифровыми технологиями. Можно с уверенностью сказать, что эта тенденция сохранится и в дальнейшем. Сегодня для производства единицы продукции требуется намного меньше материальных ресурсов, чем в предыдущие эпохи. В самом деле, физические объемы материалов и энергоносителей, потребляемых в производстве, за последние полвека увеличились весьма незначительно. Нельзя сказать, чтобы наш экономический продукт стал легче в буквальном смысле слова, но в этом есть доля правды.

Тонкие оптоволоконные кабели, например, заменили тонны медных проводов. Новые архитектурные и инженерные технологии, новые материалы позволили возводить здания, на которые при той же полезной площади тратится намного меньше материалов, чем 50-100 лет назад. Сотовые телефоны не только уменьшились в размерах, но и превратились в многофункциональные коммуникационные устройства. Десятилетиями наблюдавшееся смещение в сторону производства услуг с меньшими затратами физических ресурсов также способствовало заметному росту соотношения между показателем ВВП в долларах и потребляемыми ресурсами в тоннах.

Если сравнить долларовую стоимость валового внутреннего продукта (т.е. рыночную стоимость всех произведенных товаров и услуг) в 2006 году с ВВП 1946 года, то с учетом инфляции ВВП страны, президентом которой является Джордж Буш-млздший, в семь раз превышает ВВП времен Гарри Трумэна. В то же время совокупная масса материалов, использованных при производстве продукции в 2006 году, лишь немногим больше, чем в 1 946 году. Это означает, что рост реальной добавленной стоимости в нашем экономическом продукте практически полностью обусловлен воплощением в практику новых идей.

Кардинальный сдвиг, произошедший в последние полвека, в сторону менее материалоемких и более концептуальных продуктов — так сказать, «похудение» экономики — обусловлен несколькими причинами. Необходимость сосредоточения физических товаров на все более ограниченной территории породила потребность в сокращении размеров и занимаемого пространства. Аналогично постепенное удорожание разведки, разработки месторождений и переработки все больших количеств природных ресурсов в менее благоприятных условиях привело к росту предельных издержек и вынудило производителей к оптимизации масштабов. К тому же настоятельная потребность в ускорении обработки информации приводит к все большей миниатюризации микрочипов.

Новая «компактная» экономика функционирует иначе, чем ее предшественницы. В классическом случае по мере расширения производства предельные издержки увеличиваются. Однако в сфере концептуальной продукции производство. как правило, характеризуется постоянными, часто ничтожными, предельными издержками. Хотя стоимость создания, скажем, онлайнового медицинского словаря может быть огромной, затраты на его воспроизведение и дистрибуцию могут приближаться к нулю при использовании Интернета. Появление электронных платформ для передачи идей с незначительными предельными издержками, несомненно, является важным фактором, обусловившим недавнее ускорение концептуализации ВВП. Увеличение предельных издержек и связанный с этим рост цен намного меньше сдерживают спрос на концептуальные продукты, чем в случае физических товаров.

Высокая себестоимость разработки программного обеспечения и минимальные затраты на его копирование и дистрибуцию (если она производится через Интернет) способствуют возникновению естественных монополий. когда товар или услуга наиболее эффективно предоставляются одной компанией. Характерным примером является фондовая биржа.Торги конкретными акциями лучше всего вести, сосредоточив их на одной биржевой площадке. В этом случае спреды между ценами продавца и покупателя сужаются, и стоимость сделок снижается. В 1930-е годы компания Аlсоа была единственным производителем алюминия в США. Она сохраняла свою монополию, непрерывно снижая цены в результате роста эффективности производства. Потенциальные конкуренты не могли получить приемлемую доходность при таких же низких ценах, как у Аlсоа150.

Сегодняшним примером естественной монополии является Мiсrоsоft, чье господство в сфере операционных систем для персональных компьютеров неоспоримо. Пробившись на рынок раньше других и обладая возможностью задавать тон в новой отрасли, компания способна изолировать потенциальных конкурентов. Таким образом, достижение и сохранение «изолирующего» эффекта — самая эффективная бизнес-стратегия в новом мире цифровых технологии. Однако, несмотря на такое преимущество, естественная монополия Мiсrоsоft далека от абсолютной. Господство операционных систем Windоws размывается конкуренцией со стороны Аррlе и операционной системы Linuх. Естественные монополии рано или поздно вытесняются в результате технологических прорывов и появления новых схем.

Стратегии появляются и исчезают, но конечная цель конкурентной борьбы остается прежней: получение максимальной доходности с учетом риска. Какой бы ни была стратегия, механизм конкуренции действует эффективно при наличии свободных открытых рынков. Антимонопольная политика, никогда, на мой взгляд, реально не стимулировавшая конкуренцию. вскоре столкнется с тем. что ее методы времен прошлого столетия сильно устарели и не годятся для цифрового века, когда инновации способны в одночасье обратить слона в мышь151.

Тенденция к созданию концептуальных продуктов неуклонно повышает значимость интеллектуальной собственности и необходимость ее защиты — это еще одна область права, перед которой встанут новые задачи. Как сообщил в начале 2006 года глава Экономического совета, на долю отраслей, «серьезно зависящих от защищенности патентных... и авторских прав», таких как фармацевтическая промышленность, информационные технологии, производство программного обеспечения и телекоммуникации, в 2003 году приходилось почти 20% совокупной экономической деятельности США. Кроме того, по оценкам Экономического совета, в сентябре 2005 года треть рыночной стоимости американских публичных компаний ($15 трлн) приходилась на интеллектуальную собственность. Из нее примерно 40% составляло программное обеспечение и другие материалы, защищенные авторским правом, около 30% — патенты, а остальное приходилось на долю ноу-хау. Почти наверняка можно утверждать, что удельный вес интеллектуальной собственности в стоимости акций значительно выше ее веса в экономической деятельности. Отрасли с непропорционально высокой долей интеллектуальной собственности входят в число самых быстрорастущих отраслей американской экономики. И я не вижу никаких препятствий для продолжения роста удельного веса интеллектуальной собственности в структуре ВВП до 2030 года152.

До Первой мировой войны рынки в США практически не регулировались государством. Они опирались на право собственности. Собственность в те годы была по большей части материальной. Интеллектуальная собственность — патенты, авторские права и торговые марки — играла намного меньшую роль в экономике. Одним из самых значительных изобретений ХIХ века стала хлопкоочистительная машина, конструкция которой в соответствии с духом времени не была защищена авторским правом.

Лишь в последние десятилетия, когда экономический продукт США стал в значительной мере концептуальным, правовая и коммерческая неопределенность в защите прав интеллектуальной собственности начала восприниматься всерьез. Такая неопределенность, в частности, связана с тем, что интеллектуальная собственность принципиально отличается от материальной. Материальные активы в силу их сущности проще защитить силами полиции или частных служб безопасности. Интеллектуальную собственность можно похитить, просто опубликовав идею без разрешения ее создателя. Кроме того, использование идеи одним человеком не препятствует ее использованию другими людьми.

Что еще более важно, новые идеи — те кирпичи, из которых состоит интеллектуальная собственность. — почти всегда вытекают из существующих идей, и проследить путь их возникновения трудно, а иногда и невозможно. С экономической точки зрения это может служить основанием для того, чтобы сделать общедоступным, например, метод дифференциального исчисления, разработанный Ньютоном и Лейбницем, несмотря на то что овладение этим методом обеспечило колоссальный рост благосостояния на протяжении поколений. Должен ли был закон защитить права Ньютона и Лейбница так же. как права землевладельцев? Или же он должен был сделать идеи Ньютона и Лейбница доступными для тех, кто впоследствии с их помощью повысил благосостояние общества в целом? Все ли права собственности являются неотчуждаемыми или же они должны подчиняться реальности, которая их обуславливает?

Эти вопросы ставят в тупик экономистов и правоведов, поскольку они касаются фундаментальных принципов организации современной экономики и, соответственно, общества. Будем ли мы защищать интеллектуальную собственность в качестве неотчуждаемого права или будем считать ее привилегией, даруемой суверенным государством, в любом случае вопрос защиты ставит нас перед выбором, влияющим на баланс интересов тех, кто создает инновации,, и тех, кто выигрывает от инноваций.

Мои либертарианские взгляды изначально наводят на мысль, что если некто создает идею, он обладает правом собственности на нее. Именно создатель идеи автоматически получает возможность ее использования. Таким образом, вопрос состоит в следующем: следует ли ограничивать возможность использования идеи другими людьми? Теоретически можно предположить, если право на исключительное использование идей будет сохраняться достаточно долго, то некое будущее поколение обнаружит, что все идеи, необходимые для выживания, юридически защищены и не могут быть использованы без разрешения правообладателей. Разумеется, защита прав одного человека не может осуществляться за счет права на жизнь другого человека (а в данном случае именно так оно и получится), иначе величественное здание прав личности окажется разорвано внутренним противоречием. Каким бы искусственным ни представлялся подобный сценарий, он показывает: если защита государством некоторых интеллектуальных продуктов нарушает права других людей и, следовательно, является неправомерной, то эти продукты не подлежат защите. Но если нарушать общий принцип, до какого предела? На практике, конечно, лишь малая толика интеллектуальных продуктов защищается патентами, авторским правом и товарными знаками.

В случае материальной собственности мы считаем естественным, что право собственности существует до тех пор, пока существует сам материальный объект¹. Однако в случае с идеями мы предпочитаем иной подход, осознавая, какой хаос может возникнуть, если вникать в сущность всех концепций, которые легли в основу каждого нового изобретения, и выплачивать авторский гонорар создателям этих концепций. Вместо этого явно непрактичного подхода американцы следуют принципам британского общего права и ограничивают право интеллектуальной собственности временными рамками,

Правильно ли мы поступаем? Большинство участников дискуссий вокруг интеллектуальной собственности руководствуются прагматическим принципом: достаточно ли защищено право интеллектуальной собственности, чтобы стимулировать инновации, не препятствуя, однако, дальнейшим инновациям? Не является ли защита настолько размытой, что ее неопределенность приводит к повышению премий за риск и увеличению стоимости капитала?

Почти четыре десятилетия назад молодой Стивен Брейер выразил эту дилемму цитатой из Гамлета. В статье для Наrvаrd Lаw Rеviеw будущий член Верховного суда написал:

«Вопрос о том. насколько оправдана существующая защита авторского права как таковая, не может не вызывать противоречивых чувств. Для сравнения приведу позицию профессора Махлупа, который. проанализировав патентную систему, пришел к следующему выводу: “Никакие из имеющихся эмпирических свидетельств и никакие из предлагаемых теоретических аргументов не подтверждают и не опровергают мнения, что патентная система способствует прогрессу технических дисциплин и росту продуктивности экономики”.

Эта позиция предполагает, что концепция авторского права проистекает не из доказанной необходимости, а скорее из неопределенности возможных последствий отказа от защиты авторских прав. Пагубность этих последствий может показаться незначительной, и все же мир без авторского права — "безвестный край", который смущает нашу волю, "Внушая нам терпеть невзгоды наши / И не спешить к другим, от нас сокрытым”».

Насколько отвечает существующая система, созданная в условиях преобладания материальных активов, требованиям экономики, в которой стоимость все чаще воплощается в форме идей, нежели осязаемых активов? Пожалуй, с экономической точки зрения в ближайшие 25 лету наших законодателей и судей не будет важнее задачи, чем внести ясность в вопросы защиты интеллектуальной собственности.

Итак, какой же вывод можно сделать после нашей попытки заглянуть в будущее? Если не брать в расчет непредсказуемые обстоятельства, практически не поддающиеся контролю (ядерный взрыв на территории США. пандемия гриппа, всплеск протекционизма, неспособность решить проблемы финансирования программы Меdiсаrе без усиления инфляции — вот лишь некоторые примеры), то в 2030 году ситуация в США может характеризоваться следующим:

1) реальный ВВП вырастет на три четверти по сравнению с 2006 годом:

2) продолжится концептуализация ВВП: возрастет значение защиты интеллектуальной собственности и резко возрастет количество разбирательств в этой сфере:

3) ФРС придется противостоять инфляционному давлению и популистской политике, т.е. проблемам, которые в последние годы несколько утратили свою остроту.

Если ФРС помешают бороться с инфляционными факторами, результаты могут быть следующими:

4) темпы базовой инфляции значительно превысят уровень 2006 года в 2,2%;

5) доходность 10-летних казначейских облигаций к 2030 году будет двузначной (в 2006 году — менее 5%);

6) спреды по рискам и премии за приобретение акций будут значительно выше, чем в 2006 году;

7) таким образом, доходность акций по сравнению с 2006 годом повысится в результате ожидаемого замедления роста цен в период до 2030 года; соответственно, снизятся коэффициенты капитализации недвижимости.

Ну а теперь поговорим о перспективах других регионов мира. Великобритания продемонстрировала беспрецедентный рост после того, как в 1980-е годы Маргарет Тэтчер дала простор рыночной конкуренции. Успех превзошел все ожидания, и к чести «новых лейбористов» под руководством Тони Блэра и Гордона Брауна, они не отказались от новых свобод, наполнив традиционные паруса своего фабианского социализма свежим ветром рыночных перспектив. Британия с энтузиазмом восприняла иностранные инвестиции и приход иностранного капитала в британские компании. Действующее правительство признало: если отвлечься от вопросов национальной безопасности и национальной гордости, национальная принадлежность акционеров британских компаний не особо влияет на уровень жизни среднего гражданина.

Сегодня Лондон, возможно, является мировым лидером в области трансграничных финансовых операций, хотя Нью-Йорк, финансирующий значительную часть мощной экономики США, остается финансовой столицей мира. Восстановление доминирующей роли Лондона на международных рынках, которую он играл в ХIХ веке, началось в 1986 году после «Большого взрыва», существенно ослабившего регулирование британской финансовой системы. Этот процесс оказался необратимым. Новые технологии кардинально повысили эффективность использования глобальных сбережений для финансирования глобальных инвестиций в основные средства. Повышение эффективности капитала способствовало росту доходов от финансовых услуг, и британская финансовая система начала процветать. Возросшие налоговые поступления британское правительство использовало для сокращения неравенства доходов — неизбежного побочного эффекта усиления финансовой конкуренции в условиях развития технологий.

В последнее время Великобритания обошла Германию и Францию по уровню ВВП на душу населения. Британская демографическая статистика выглядит не так безотрадно, как на континенте, хотя школьному образованию в стране присущи многие недостатки, свойственные американской системе. Если британская экономика останется открытой (а этого вполне можно ожидать), то в 2030 году она будет занимать устойчивые позиции на мировой арене.

Будущее континентальной Европы останется туманным до тех пор. пока европейские страны не поймут, что они уже не способны поддерживать систему социального обеспечения за счет текущих доходов, для чего необходим прирост населения. Рождаемость в Европе значительно ниже уровня естественного воспроизводства, и вряд ли ситуация изменится к лучшему. 8 этой связи трудовые ресурсы континентальной Европы, если не будет значительного притока рабочих-иммигрантов, обязательно сократятся. а доля нетрудоспособного пожилого населения возрастет. Вместе с тем возможности Европы по увеличению притока иммигрантов ограничены. Чтобы изменить ситуацию, производительность труда в Европе должна расти такими темпами, которых на сегодняшний день достичь очень сложно. Понимая проблему. Европейский совет разработал в 2000 году так называемую Лиссабонскую программу, призванную превратить Европу в технологического лидера. Однако эта программа постепенно зачахла и в конце концов была приостановлена. Без ускорения роста производительности сложно представить, каким образом Европе удастся сохранить ведущую роль, которую она играла в мировой экономике после Второй мировой войны. Вместе с тем приход к власти новых лидеров во Франции. Германии и Великобритании может создать предпосылки для возобновления реализации Лиссабонской программы. Близость экономических взглядов Николя Саркози. Ангелы Меркель и Гордона Брауна повышает вероятность роста активности в Европе.

Демографические перспективы Японии представляются еще менее оптимистичными, чем в Европе. Япония активно препятствует притоку иммигрантов, за исключением лиц японского происхождения. Ее технологический уровень уже сейчас соответствует мировым стандартам, поэтому потенциал роста производительности в этой стране ограничен, как и в США. По оценкам многих аналитиков, к 2030 году Япония утратит статус второй крупнейшей экономики мира (при исчислении стоимости по рыночному обменному курсу). Японцы вряд ли будут рады такому исходу и, скорее всего, предпримут активные шаги, чтобы его избежать. В любом случае Япония останется богатой и мощной державой как в технологическом, так и в финансовом отношении.

Россия обладает колоссальными природными ресурсами, но страдает от сокращения численности населения. Кроме того, как я отмечал в главе 16, неэнергетические секторы российской экономики рискуют стать жертвой голландской болезни. Начавшееся было укрепление верховенства закона и защиты права собственности сменилось при Владимире Пугине избирательным правоприменением в интересах государства, что является отрицанием первооснов принципа верховенства закона. Благодаря своим энергетическим ресурсам Россия останется крупным игроком на мировой экономической арене. Но если она не вернется к принципу верховенства закона, то вряд ли сможет построить экономику мирового уровня. Пока у России есть запасы энергоресурсов, а цены на энергоносители остаются высокими, ВВП на душу населения, скорее всего, продолжит рост. Но этот показатель в России составляет менее трети (по паритету покупательной способности) аналогичного показателя в США, поэтому России предстоит пройти долгий путь, прежде чем она сможет присоединиться к клубу развитых стран.

Индия получит большой потенциал, если ей удастся избавиться от приверженности к фабианскому социализму, унаследованному от Великобритании. Это уже произошло в секторе высокотехнологичных услуг, ориентированном на экспорт. Но этот клочок современности составляет лишь малую часть экономики Индии. Несмотря на процветание туризма, 60% индийских трудовых ресурсов заняты в низкоэффективном сельском хозяйстве. Хотя Индия является крупнейшей в мире демократической страной, ее экономика даже после реформ 1990-х годов остается крайне бюрократизированной. Экономический рост в последние годы был одним из самых высоких в мире, но стартовал он с очень низкой базы. Четыре десятилетия назад по ВВП на душу населения Индия находилась на уровне Китая, но сейчас ее ВВП на душу населения не составляет и половины китайского, и разрыв продолжает увеличиваться. Не исключено, что Индия проведет такие же радикальные реформы, как Китай, и добьется заметного положения на мировой арене. Но на данный момент индийские политики, похоже, ведут страну в неправильном направлении. К счастью, хотя удельный вес современных идей в индийской экономике невелик, они выделяются настолько ярко, что этого нельзя не заметить. А идеи действительно имеют значение, и страна обязательно подпадет под влияние идей и технологий ХХI века. Возможно, для Индии было бы полезно последовать примеру Великобритании, чья эволюция создала сплав из свободных рыночных концепций эпохи Просвещения и осторожности фабианства.

Основным конкурентом Америки, претендующим на роль мирового экономического лидера, к 2030 году будет густонаселенный Китай. В ХIII веке эта страна была более процветающей, чем Европа. За многие века она утратила свои позиции, но в конце концов начала возрождаться после кардинальных перемен, осуществленных практически в одночасье. Появление в Китае свободной рыночной конкуренции — вначале в сельском хозяйстве, затем в промышленности — и снятие барьеров для международной торговли и финансов открыло этой древней стране путь к расширению политических свобод. Независимо от официальной идеологии, ощутимое ослабление власти новых поколений государственных лидеров по сравнению с предыдущими позволяет надеяться, что авторитарная Коммунистическая партия рано или поздно уступит свои позиции демократическому обществу. Хотя в некоторых государствах авторитарный режим какое-то время уживался с принципами рыночной конкуренции, в конечном счете взаимосвязь между демократией и свободной торговлей становилась слишком очевидной, чтобы ее игнорировать.

Не берусь однозначно предсказывать, продолжит ли Китай и дальше двигаться в сторону усиления политической свободы и роста могущества в качестве мировой экономической державы или же для сохранения политического контроля, день за днем ослабевающего под воздействием рыночных сил. Коммунистическая партия постарается восстановить жесткий экономический режим, существовавший до начала реформ Дэн Сяопина. От этого во многом будет зависеть облик мира в 2030 году. Если Китай продолжит движение к свободному рыночному капитализму, это, безусловно, будет способствовать достижению нового уровня процветания мировой экономикой в целом.

Даже такие могущественные государства, как США и Китай, в борьбе за экономическое господство в новом мире могут столкнуться с силой еще более мощной: полномасштабной рыночной глобализацией. Контроль государства над повседневной жизнью своих граждан сильно уменьшился с развитием рыночного капитализма. Постепенно, без помпы, добровольное участие людей в рыночной деятельности заменило многие функции государства'. Регулирование, накладывавшее ограничения на коммерческие операции, во многом уступило позиции капиталистическому рыночному саморегулированию. В основе этого процесса лежит простой принцип: рынок и государство не могут одновременно диктовать, например, цены на медь. Либо одно, либо другое. Дерегулирование американской экономики, начавшееся в 1970-е годы, предоставление свободы предпринимательству в Великобритании в эпоху Тэтчер, переход к рынку в большинстве стран бывшего советского блока, борьба Индии против удушающей бюрократии и, конечно, удивительное экономическое возрождение Китая — все эти события уменьшили административный контроль правительств над экономикой, а следовательно, и обществом.

Я уже давно пришел к выводу, что экономические результаты в конечном счете определяются (хотя и не всецело) врожденными качествами людей, реализующимися в рамках институтов, созданных обществом в процессе разделения труда. Первоначальная идея взаимовыгодной специализации людей уходит корнями слишком глубоко в историю, чтобы мы могли обнаружить ее источник, но именно эта практика вдохновила Джона Локка и других деятелей эпохи Просвещения сформулировать понятие неотъемлемого права в качестве основы принципа верховенства закона, который должен управлять жизнью общества. Именно этот питомник либеральной мысли подготовил почву для идей Адама Смита и его коллег, которые открыли основные принципы человеческого поведения, до сих пор определяющие действие производительных сил рынка.

Прошедшее десятилетие беспрецедентного экономического роста как развитых, так и развивающихся стран служит абсолютным доказательством несостоятельности экономического эксперимента, продолжавшегося более 70 лет. Сокрушительный крах советского блока привел к отказу от системы централизованного планирования во всем мире, в первую очередь в Китае и Индии. Укрепление права собственности и верховенства закона в широком смысле, обеспечившее рост материального благосостояния, является очень убедительным аргументом. Предоставить формальные статистические доказательства довольно сложно, учитывая трудность количественного измерения перемен в реализации принципа верховенства закона. Но качественные перемены налицо. Масштабное ослабление аппарата государственного контроля, уступившего место рыночным институтам, безусловно, способствовало улучшению экономических результатов.

За последние шесть десятилетий улучшение произошло в Китае, Индии, России. Западной Германии и Восточной Европе (я привел только самые яркие примеры). Случаи, когда расширение свободных рынков, укрепление права собственности и верховенства закона не обеспечивало рост экономического благосостояния или когда этот рост достигался благодаря укреплению централизованного планирования, крайне редки. Так или иначе, верховенство закона является обязательным, хотя и не единственным условием устойчивого процветания. Культура, образование и географическое местонахождение — каждый из этих факторов также может играть большую роль.

Почему взаимосвязь между верховенством закона и материальным благосостоянием неразрывна? На мой взгляд, она вытекает из ключевых качеств человеческого характера. В жизни тот, кто не действует, погибает. Но действия могут приводить к непредвиденным последствиям. Готовность людей принимать риски зависит от ожидаемого вознаграждения. Эффективная защита права собственности и прав личности в целом снижает неопределенность и расширяет возможности для принятия рисков и совершения действий, направленных на производство материальных благ. Бездействие же не производит ничего.

Рациональное принятие рисков — необходимое условие материального прогресса. Когда ему препятствуют или оно вообще отсутствует, люди ограничиваются лишь самыми необходимыми действиями. Экономический продукт становится минимальным и создается не в результате сознательного принятия риска, а в силу принуждения со стороны государства. История человечества говорит о том, что позитивные стимулы действуют значительно эффективнее, чем страх и сила. Альтернативой частной собственности является коллективная собственность, которая неоднократно демонстрировала свою несостоятельность в создании цивилизованного процветающего общества. Она не оправдала себя в 1 826 году в трудовой коммуне Роберта Оуэна, которую он оптимистично назвал «Новой гармонией», в коммунистической системе Ленина и Сталина, в Китае во времена Культурной революции Мао. Не работает она и сегодня в Северной Корее и на Кубе.

Факты, насколько я могу судить, говорят о том, что в любом обществе с любым уровнем культуры и образования действует следующий принцип: чем больше свобода конкуренции, чем сильнее принцип верховенства закона. тем масштабнее производство материальных благ153. Но, к сожалению, чем выше уровень конкуренции (а следовательно, чем быстрее устаревают существующие основные средства и навыки рабочих, которые их обслуживают), тем больший стресс и беспокойство испытывают участники рынка. Многие успешные компании из Кремниевой долины — яркий пример процесса устаревания — вынуждены обновлять крупные сегменты своего бизнеса каждые пару лет.

Опасаясь негативного эффекта, связанного с оборотной стороной созидательного разрушения, практически все развитые страны и многие развивающиеся страны предпочли частично поступиться материальным благосостоянием в обмен на снижение стресса, порождаемого конкуренцией.

В США республиканцы и демократы уже давно одинаково подходят (хотя в деталях они по-прежнему расходятся) к поддержке системы социального обеспечения, Меdiсаrе и других программ, появившихся благодаря «Новому курсу» Рузвельта и «Великому обществу» Линдона Джонсона. Практически все аспекты существующей системы социальных гарантий, скорее всего, будут одобрены большинством конгресса, когда наступит срок их продления. Я не сомневаюсь, что со временем, по мере изменения экономической конъюнктуры, будет выработан некий консенсус, хотя и в относительно узких пределах.

Системы социальных гарантий в той или иной форме существуют практически везде. По своей природе они препятствуют полному проявлению свободного рыночного капитализма в основном через законодательство о труде и программы перераспределения доходов. Однако уже давно очевидно, что в мире глобальной конкуренции социальные гарантии могут сочетаться с рыночными механизмами лишь до определенного предела, не приводя к серьезным негативным последствиям в экономике. Например, континентальная Европа сейчас ищет приемлемый способ сокращения пенсионных выплат и степени защиты трудящихся от потери работы.

Несмотря на все достоинства рыночного капитализма, у него есть и ахиллесова пята — нарастающее ощущение несправедливости распределения вознаграждения, в котором все больший вес приобретает доля высококвалифицированных работников. Рыночный капитализм в глобальном масштабе требует асе более высокой квалификации по мере того, как одна новая технология сменяется другой. Поскольку изначальный уровень человеческого интеллекта вряд ли повысился со времен Древней Греции, наши дальнейшие успехи будут зависеть от пополнения наследия знаний, накопленных многими поколениями.

Неэффективная американская система начального и среднего образования не способна готовить школьников достаточно быстро, чтобы предотвратить дефицит квалифицированных и избыток менее квалифицированных работников и не допустить дальнейшего углубления неравенства доходов. Если американская система образования не сумеет обеспечить повышения квалификации в соответствии с требованиями технологий, то заработная плата квалифицированных работников будет по-прежнему расти быстрее, способствуя все большей концентрации доходов. Как я уже отмечал, реформа образования займет годы, а проблему растущего неравенства доходов нужно решать уже сейчас. Повышение налогов для состоятельных граждан (казалось бы. простое решение) может негативно повлиять на экономический рост. Мы можем почти мгновенно сократить доходы квалифицированных работников и повысить общий уровень квалификации наших трудовых ресурсов, открыв границы для иммигрантов, обладающих необходимыми для американской экономики навыками. От успеха этих, на мой взгляд, вполне осуществимых реформ в сферах образования и иммиграции будет зависеть восприятие обществом капиталистической практики в США в грядущие годы.

Человечество не случайно обладает способностью выживать и развиваться в неблагоприятных условиях. Умение адаптироваться свойственно нашей природе, и это обстоятельство позволяет мне с глубоким оптимизмом смотреть в будущее. Предсказатели, начиная с Дельфийского оракула и заканчивая современными аналитиками Уолл-стрит, всегда стремились ухватить суть долгосрочной позитивной тенденции, которая заложена в природе человека. Наследие эпохи Просвещения, выразившееся в укреплении прав личности и экономических свобод, позволило миллиардам людей следовать зову своей природы, т.е. трудиться на благо самих себя и своих близких. Однако прогресс не бывает автоматическим. Он потребует от нас такого умения адаптироваться, которое сейчас невозможно даже представить. Но надежда, которая присуща всем людям с рождения, никогда не покинет нас.