Австрийская экономическая школа: рынок и предпринимательское творчество.

В этой книге мы дадим достаточно детальный очерк основных идей австрийской школы в экономической теории, атакже ее характерных особенностей, в наибольшей степени отличающих ее от течения, столь долго господствующего в экономической науке. Кроме того, мы проанализируем развитие австрийской экономической мысли от истоков до настоящего момента и подчеркнем то, каким образом достижения этой школы могут обогатить будущее развитие экономической науки.

Учитывая, что большинство людей незнакомы с основными принципами австрийской школы, в главе 1 мы объясним базовые принципы динамической австрийской концепции рынка и отметим основные различия между австрийским подходом и неоклассической парадигмой, которую, невзирая на все ее недостатки, до сих пор изучают в большинстве университетов по всему миру. В главе 2 мы ознакомимся сролью предпринимательства как координирующего фактора, действием которого представители австрийской школы объясняют как возникновение стихийного порядка рынка, так и существование экономических закономерностей (lаws оf tеndеnсу), составляющих предмет исследования экономической науки. В главе 3 мы начинаем изучение истории австрийской экономической мысли с официального основателя школы, Карла Менгера, интеллектуальные корни которого уходят к замечательным теоретикам Саламанкской школы периода испанского золотого века. Глава 4 посвящена исключительно фигуре Ойгена Бём-Баверка и анализу его теории капитала, в которой остро нуждаются предлагаемые вуниверситетах курсы экономической теории. В главах 5 и 6 мы обсудим соответственно вклад двух самых значительных австрийских экономистов ХХ века— Людвига фон Мизеса и Фридриха Августа фон Хайека. Знакомство с их достижениями имеет принципиальное значение для понимания того, как развивалась австрийская школа экономической теории и что она представляет собой на сегодняшний день. ­ Наконец, глава 7 посвящена возрождению австрийской школы, которое было подготовлено кризисом господствующего теоретического течения и усилиями большой группы молодых исследователей из ряда европейских и американских университетов. В заключении книги мы рассмотрим исследовательскую программу современной австрийской школы и ее возможный вклад в будущее развитие экономической науки. Мы также ответим на самые распространенные критические возражения против австрийского подхода, большая часть которых объясняется элементарным незнанием или непониманием.

Необходимо подчеркнуть, что мы не располагали возможностью представить здесь полный и детальный обзор всех характерных черт австрийской школы. Поэтому мы решили дать ясное общее представление об основных ее достижениях. Таким образом, данную работу следует рассматривать как краткий предварительный обзор для тех, кто интересуется австрийской школой, а читатели, которые захотят подробнее ознакомиться с какими-то вопросами, могут воспользоваться избранной библиографией в конце книги. Для краткости мы опустили многочисленные ссылки на литературу, которые сделали бы изложение более детальным и доказательным. Нашей главной целью было представить принципы и систему взглядов австрийской школы так, чтобы они могли заинтересовать незнакомого с ней читателя и вооружить его некоторыми знаниями для более глубокого изучения этого подхода, который, можно быть уверенным, покажется ему новым и увлекательным.

Глава 1 Основные принципы австрийской школы.

Одним изглавных недостатков учебных программ, предлагаемых кафедрами экономической теории по всему миру, является то, что студенты неполучают целостной картины основных теоретических достижений современной австрийской школы экономической теории. Впервой главе мы попытаемся восполнить этот существенный пробел, дать обзор фундаментальных отличительных черт австрийской школы и тем самым пролить свет на историческое развитие австрийской мысли, чему посвящены следующие главы. Втаблице1.1 представлен краткий перечень ключевых различий между австрийской школой и господствующей (неоклассической) парадигмой, которую, как правило, преподают виспанских университетах. Это даст возможность одним взглядом охватить основные несовпадения двух подходов, которые затем будут рассмотрены подробнее.

Таблица 1.1
Основные различия между австрийской и неоклассической школами
Сравниваемые характеристики	Австрийская парадигма	Неоклассическая парадигма
1. Концепция экономической теории (основной принцип)	Теория человеческой деятельности, понимаемой как динамический процесс (праксиология)	Теория принятия решения: максимизация сучетом ограничений (узкая концепция рациональности)
2. Методологический подход	Субъективизм	Шаблонный методологический индивидуализм (объективизм)
3. Главное действующее лицо общественных процессов	Творческий предприниматель	Ноmо Есоnоmiсus
4. Априорная возможность того, что действующие лица могут ошибиться, и природа предпринимательской прибыли	Действующие лица могут совершать чисто предпринимательские ошибки, которых можно было бы избежать, проявляя большую бдительность при выявлении прибыльных возможностей	Вызывающие сожаление ошибки даже не рассматриваются как таковые, потому что все прошлые решения обоснованы соображениями издержек и выгод. Предпринимательская прибыль рассматривается как рента, приносимая фактором производства
5. Концепция информации	Знание и информация субъективны, рассеяны и постоянно изменяются (творческий вклад предпринимателей). Проводится радикальное различие между научным знанием (объективным) и практическим знанием (субъективным)	Предполагается, что информация о целях и средствах полна, объективна и неизменна (имеет достоверный или вероятностный характер). Практическое (предпринимательское) знание не отграничивается от научного
6. Базисный пункт	Общий процесс, тяготеющий к согласованности. Не проводится различий между микро- и макроэкономикой: любая экономическая проблема изучается в связи с другими	Модель равновесия (общего или частичного). Разграничение между микро- и макроэкономикой
7. Концепция конкуренции	Процесс соперничества между предпринимателями	Состояние или модель «совершенной конкуренции»
8. Концепция издержек	Субъективны (зависят от предпринимательской бдительности и, как следствие, от обнаружения новых, альтернативных целей)	Объективны и неизменны (так что могут быть известны третьей стороне и измерены ею)
9. Форма представления	Словесная (абстрактная и формальная) логика, учитывающая субъективное время и человеческое творчество	Математизированное описание (язык символов, обычно используемый при анализе вневременных и неизменных явлений)
10. Отношения с эмпирическим миром	Априорно-дедуктивные рассуждения: радикальное разделение и одновременная согласование теории (науки) и истории (искусства). История не может служить подтверждением теорий	Эмпирическое подтверждение гипотез (по крайней мере на риторическом уровне)
11. Возможности конкретного предсказания	Невозможно, потому что будущие события зависят от предпринимательского знания, которое еще не создано. Возможны только качественные, теоретические структурные предсказания нарушений согласованности в результате государственного вмешательства в экономику	Предсказание является сознательно преследуемой целью
12. На ком лежит ответственность за предсказания	На предпринимателе	На экономическом аналитике (социальном инженере)
13. Текущее состояние парадигмы	Поразительное возрождение в последние 25 лет (в том числе в связи с кризисом кейнсианства и крахом реального социализма)	Состояние кризиса и быстрых изменений
14. Величина вложенного «человеческого капитала»	Меньшинство, хотя и растущее	Большинство, хотя есть признаки разложения и распада
15. Тип вложенного «человеческого капитала»	Междисциплинарные теоретики и философы. Радикальные либертарианцы	Специалисты по государственному вмешательству в экономику (постепенная социальная инженерия). Крайне большой разброс по степени приверженности свободе
16. Новейшие достижения	Критический анализ институционализированного принуждения (социализма и интервенционизма) Теория свободного банковского дела и экономических циклов Эволюционная теория институтов (права, морали) Теория предпринимательства Критический анализ «социальной справедливости»	Теория общественного выбора Экономический анализ семьи Экономический анализ права Неоклассическая макроэкономическая теория Экономическая теория информации Неокейнсианство
17. Порядок влиятельности представителей	Ротбард, Мизес, Хайек, Кирцнер	Коуз, Фридмен, Бекер, Самуэльсон, Стиглиц

1.1. Австрийская теория деятельности против неоклассической теории принятия решений.

Представители австрийской школы рассматривают экономическую науку как теорию деятельности, ане как теорию принятия решений, и это одна изчерт, которыми они сильнее всего отличаются от своих коллег-неоклассиков. Концепция человеческой деятельности намного шире концепции индивидуального решения и включает ее. Принципиально важная для австрийской школы, концепция деятельности включает нетолько гипотетический процесс принятия решений вконтексте «данных» знаний оцелях и средствах, нотакже, и вособенности, «само представление осистеме координат, связывающей средства и цели, врамках которой происходит размещение ресурсов и экономически рациональная деятельность [являющиеся предметом исключительного внимания неоклассиков]» (Кirznеr 1973, 33; Кирцнер 2007, 35). Более того, австрийцев интересует несам факт принятия решения, ато, что оно воплощено вчеловеческой деятельности, которая представляет собой процесс (завершенный или незавершенный), включающий ряд взаимодействий и актов координации (согласования). Сточки зрения представителей австрийской школы, именно это является предметом экономических исследований. Таким образом, для австрийцев экономическая наука— это ненабор теорий выбора или принятия решений, ноинтегрированный теоретический корпус, описывающий процессы социального взаимодействия, процессы, отличающиеся степенью координации, которая зависит от бдительности, проявляемой действующими субъектами всвоей предпринимательской деятельности.

Мишенью особой критики австрийцев стала узкая концепция экономической теории, восходящая кЛайонелу Роббинсу и его широко известному определению предмета этой науки. Как писал Роббинс, «экономическая теория— это наука, изучающая человеческое поведение сточки зрения соотношения между данными целями и редкими средствами, которые могут иметь различное употребление» (Rоbbins1932; см.: Роббинс 1993, 18). Концепция Роббинса молчаливо предполагает фиксированное знание целей и средств и сводит проблему экономики ктехнической проблеме размещения ресурсов, максимизации или оптимизации вусловиях определенных ограничений, которые также предполагаются известными. Иными словами, предложенная Роббинсом концепция экономической теории отражает самую суть неоклассической парадигмы и может считаться абсолютно чужеродной для методологии австрийской школы вее сегодняшнем понимании. Всамом деле, визображении Роббинса человек предстает автоматом, простой карикатурой на человеческое существо, всего лишь пассивно реагирующим на любые события. Вотличие от этого Мизес, Кирцнер и другие авторы австрийской школы придерживаются мнения, согласно которому человек нестолько распределяет имеющиеся средства между наличными целями, сколько находится внеустанном поиске новых целей и средств— усваивая опыт прошлого и напрягая воображение для открытия и созидания будущего (посредством деятельности). Поэтому для австрийцев экономическая теория составляет часть намного более широкой и общей науки, общей теории человеческой деятельности (а нечеловеческих решений или выбора). Согласно Хайеку, если для этой общей науки очеловеческой деятельности «название необходимо, то самым подходящим представляется термин “праксиологические” науки, ...широко применяемый четко его определившим Л. фон Мизесом» (Науек 1955, 209; Хайек 2003, 44).

1.2. Австрийский субъективизм против неоклассического объективизма.

Другим ключевым вопросом для австрийцев является субъективизм. Поскольку для австрийской школы субъективистский подход имеет первостепенное значение, все ее экономические построения основаны на действиях реальных людей, изплоти и крови, которые рассматриваются как творцы и главные действующие лица всех общественных процессов.

Поэтому Мизес утверждает: «Экономическая теория— это ненаука опредметах и осязаемых материальных объектах; это наука олюдях, их намерениях и действиях. Блага, товары, богатство и все остальные понятия поведения неявляются элементами природы; они— элементы человеческих намерений и поведения. Тому, кто хочет заняться их изучением, ненужно смотреть на внешний мир; он должен искать их внамерениях действующих людей» (Мisеs 1996, 89; Мизес 2005, 89). Таким образом, очевидно, что, вотличие от большинства неоклассиков, австрийцы полагают: заэкономическими ограничениями стоят необъективные явления или материальные факторы внешнего мира (скажем, величина нефтяных запасов), азнания предпринимателей (открытие карбюратора, способного вдвое увеличить коэффициент полезного действия двигателя внутреннего сгорания, будет иметь такойже экономический эффект, что и удвоение разведанных запасов нефти). Вот почему австрийцы рассматривают производство некак нечто внешнее, природное и материальное, а, напротив, как явление интеллектуальное и духовное (Мизес 2005, 134).

1.3. Австрийский предприниматель против неоклассического Ноmо Есоnоmiсus.

Врамках австрийской экономической теории движущей силой является предпринимательство (которому посвящена большая часть следующей главы),— концепция, демонстративно отсутствующая внеоклассической теории. Предпринимательство— это характерная особенность реального мира, вечно пребывающего всостоянии неравновесия, апотому неможет играть какой-либо роли вмоделях равновесия, занимающих внимание неоклассических авторов. Более того, неоклассические теоретики рассматривают предпринимательство как рядовой фактор производства, размещение которого определяется ожидаемыми выгодами и издержками. Они неосознают того, что при таком подходе канализу предпринимательства возникает неразрешимое логическое противоречие: спрос на предпринимательские ресурсы, основанный на ожидаемых издержках и выгодах, предполагает веру вто, что можно сегодня получить некую информацию (о возможной величине будущих издержек и выгод) еще до того, как эта информация будет создана предпринимательскими усилиями. Иными словами, главная, как мы увидим, задача предпринимателя заключается всоздании и открытии новой информации, прежде несуществовавшей, и пока процесс создания небудет завершен, этой информации несуществует и она неможет быть никому известна, апотому невсилах человеческих заранее принимать неоклассические решения оразмещении ресурсов всоответствии сожидаемыми издержками и выгодами.

Кроме того, сегодня австрийские экономисты почти единодушно считают ошибочным представление, согласно которому источником предпринимательской прибыли является простое принятие риска. Напротив, риск входит всостав издержек производственного процесса и неимеет никакого отношения кчисто предпринимательской прибыли, которая возникает, когда предприниматель открывает неизвестную ему прежде возможность получения прибыли и действует так, чтобы свыгодой ею воспользоваться (Мизес 2005).

1.4. Возможность чисто предпринимательской ошибки (австрийская школа) против апостериорного обоснования всех решений (неоклассическая школа).

Особая роль концепции ошибки вавстрийской экономической теории по сравнению снеоклассической обычно оставляется без внимания. Для австрийцев «чистая» предпринимательская ошибка совершается тогда, когда на рынке остаются необнаруженные предпринимателями возможности получить прибыль. Именно существование такого типа ошибки лежит воснове «чистой предпринимательской прибыли», извлекаемой тем, кто ее обнаруживает и устраняет. Для неоклассических авторов, напротив, подлинно предпринимательских ошибок, окоторых впоследствии приходится сожалеть, просто несуществует. Причина втом, что неоклассики обосновывают все прошлые решения втерминах гипотетического анализа затрат и результатов, осуществляемого врамках математической модели максимизации сучетом ограничений. Поэтому внеоклассическом мире нет места для чисто предпринимательской прибыли, акогда ее все-таки упоминают, то подразумевают просто плату зауслуги рядовых факторов производства или доход, вознаграждающий запринятие риска.

1.5. Субъективная информация (австрийская школа) против объективной информации (неоклассическая школа).

Предприниматели постоянно порождают новую информацию, которая по природе своей субъективна, рассеяна, имеет практический характер и струдом поддается артикулированию (Нuеrtа dе Sоtо 1992, 52—67, 104—110). Поэтому субъективное восприятие информации является существенным элементом методологии австрийской школы, отсутствующим внеоклассической теории, где информация трактуется как исключительно объективная. Большинство экономистов неосознают, что, говоря об информации, австрийцы и неоклассики имеют ввиду принципиально разные вещи. Сточки зрения неоклассиков, информация— это нечто объективное, своего рода товар, который продают и покупают на рынке всоответствии срешениями омаксимизации. Эта «информация», которую можно хранить на различных носителях, неимеет ничего общего ссубъективной информацией, окоторой пишут австрийцы: спрактической и жизненно необходимой информацией, которую действующее лицо субъективно истолковывает, знает и использует вконтексте конкретного действия. Экономисты австрийской школы критикуют Стиглица и других авторов неоклассической теории информации занеспособность интегрировать свою теорию информации спредпринимательством, которое и является источником и движущей силой знания. Как мы увидим далее, экономисты австрийской школы сэтой задачей справились. Более того, сточки зрения австрийцев, Стиглиц несумел понять, что информация по сути своей всегда субъективна и рынки, которые он считает «несовершенными», нестолько порождают «неэффективность» (в неоклассическом смысле), сколько предоставляют потенциальные возможности для извлечения предпринимательской прибыли, возможности, которые предприниматели обнаруживают и используют внепрерывном процессе координации предпринимательских усилий на рынке (Тhоmsеn 1992).

1.6. Предпринимательский процесс согласования (австрийская школа) против моделей общего и/или частичного равновесия (неоклассическая школа).

Всвоих моделях равновесия неоклассические экономисты обычно игнорируют силы координации, которые австрийцы связывают спредпринимательством. Наделе предпринимательство нетолько подталкивает ксозданию и передаче информации, но, что еще важнее, способствует координации несогласованного поведения, встречающегося вобществе. Как мы увидим вследующей главе, вся существующая вобществе рассогласованность материализуется как возможность прибыли, остающаяся скрытой до тех пор, пока ее неоткроют предприниматели. Как только предприниматель осознаёт эту возможность и использует ксвоей выгоде, возможность исчезает и запускается стихийный процесс координации. Этот процесс объясняет тенденцию кравновесию, свойственную всякой подлинно рыночной экономике. Более того, именно координирующая природа предпринимательства и делает возможной экономическую теорию как науку, понимаемую как теоретический корпус законов координации, проливающих свет на общественные процессы.

Этот подход объясняет интерес экономистов австрийской школы кисследованию концепции динамической конкуренции (процесса соперничества), тогда как неоклассических экономистов занимают исключительно модели равновесия, характерные для сравнительной статики («совершенная» конкуренция, монополия, «несовершенная», или монополистическая, конкуренция). Поэтому, сточки зрения австрийцев, абсурдно строить экономическую науку на модели равновесия, изначально предполагающей, что вся информация, необходимая для получения соответствующих функций спроса и предложения, «дана». Австрийцы, напротив, предпочитают изучать рыночный процесс, ведущий кпринципиально недостижимому состоянию равновесия. Обсуждалась даже модель, получившая название общественный Большой взрыв, которая при любых исторических условиях допускает неограниченный рост знаний и цивилизации, настолько согласованный и гармоничный (т.е. скоординированный), насколько это вчеловеческих силах. Вот почему движимый духом предпринимательства процесс координации общественной жизни бесконечен и неисчерпаем. Иными словами, предпринимательская деятельность представляет собой прежде всего создание и передачу новой информации, которая необходимо меняет общее восприятие возможных целей и средств каждым издействующих субъектов вобществе. Всвою очередь это изменение ведет кпоявлению новых бессчетных рассогласований, представляющих собой новые возможности для предпринимательской прибыли и открывающих предпринимателям простор для открытий и координации. Это динамический бесконечный процесс, обеспечивающий распространение и развитие цивилизации (модель скоординированного общественного Большого взрыва) (Нuеrtа dе Sоtо 1992, 78—79).

Таким образом, австрийцы серьезно расходятся с неоклассическими экономистами ввопросе об основной экономической проблеме. Австрийцы изучают динамичный процесс общественной координации, входе которого индивиды постоянно и предприимчиво порождают новую информацию (в силу чего она никогда небывает «данной»), поскольку пребывают впоиске целей и средств, представляющихся им существенными вконтексте каждого действия, которым они поглощены, и врезультате неумышленно запускают стихийный процесс координации. Поэтому для австрийцев основная экономическая проблема несводится ктехнике или технологии, тогда как неоклассические теоретики обычно понимают дело именно так, ибо ­ предполагают, что цели и средства «даны», апотому экономическая проблема сводится ктехнической проблеме оптимизации. Иными словами, сточки зрения австрийской школы, важнейшая экономическая проблема— это немаксимизация известной, объективной функции сизвестными ограничениями, апроблема, строго экономическая по своей природе: она возникает при наличии множества конкурирующих между собой целей и средств, когда знание оних неявляется чем-то данным, анапротив, рассредоточено между бессчетным числом людей, постоянно создающих его ех nоvо[1], так что врезультате никто невсостоянии знать все существующие возможности и альтернативы, аравно и то, вкакой степени каждая изних желательна.

Кроме того, необходимо понимать, что даже те действия, которые кажутся направленными исключительно на максимизацию или оптимизацию, неизбежно содержат компонент предпринимательства, так как действующий субъект сначала должен осознать, что вего обстоятельствах наиболее выгоден именно такой образ действий— роботоподобный, механический и реагирующий. Иными словами, неоклассический подход— это всего лишь относительно неважный частный случай более общей австрийской модели, гораздо более содержательной, имеющей более общий характер и намного лучше объясняющей реальное общество. Более того, австрийские теоретики, вотличие от неоклассических, невидят смысла вжестком разделении микро- и макроэкономики. Напротив, экономические проблемы следует изучать как взаимосвязанные вопросы, без разделения на микро- и макроаспекты. Радикальное разделение экономической теории на «микро» и «макро»— один изнаиболее типичных примеров неадекватности современных вводных учебников и пособий по политической экономии, которые, вотличие от Мизеса и других экономистов австрийской школы, непредлагают единого истолкования экономических проблем, анеизменно представляют экономическую науку разделенной на две отдельные дисциплины (микро- и макроэкономическую теорию), никак между собой несвязанные, апотому могущие изучаться и на деле изучающиеся по отдельности. Как указывает Мизес, это разделение вытекает изиспользования концепций, игнорирующих (подобно понятию общего уровня цен) применение субъективной маржиналистской теории ценности кденьгам и сохраняющих укорененность вдонаучном этапе экономической науки, когда теоретики еще пытались вести анализ втерминах обобщенных классов или агрегированных совокупностей, ане втерминах приращений или предельных единиц. Врезультате появилась злополучная «дисциплина», занимающаяся анализом мнимых механических взаимосвязей между макроэкономическими агрегированными показателями, связь которых счеловеческой деятельностью установить очень трудно, если вообще возможно (Мизес 2005).

Какбы то нибыло, неоклассические экономисты выбрали вкачестве фокальной точки своих исследований модель равновесия. Эта модель предполагает, что вся информация задана (в определенных или вероятностных терминах), апеременные полностью согласованы между собой. Сточки зрения австрийцев, главный недостаток неоклассической методологии заключается втом, что предположение ополной согласованности легко может привести кошибочным выводам опричинно-следственных связях между различными экономическими концепциями и явлениями. Врезультате, утверждают австрийцы, равновесие выступает вроли своего рода завесы, мешающей теоретику обнаружить истинное направление причинно-следственных отношений, отраженных вэкономических законах. Неоклассические экономисты видят нестолько однонаправленные закономерности, или законы тенденции (lаws оf tеndеnсу), сколько взаимные (круговые) функциональные соотношения причин и следствий между различными явлениями, изначальное происхождение которых (человеческая деятельность) остается скрытым или считается несущественным.

1.7. Субъективные издержки (австрийцы) против объективных издержек (неоклассики).

Другим существенным элементом австрийской методологии является чисто субъективная концепция издержек. Многие авторы полагают, что эту идею можно без особых усилий включить вгосподствующую неоклассическую парадигму. Тем неменее неоклассические теоретики только риторически включают всвои модели субъективную концепцию издержек, нопри всех разговорах оважности «альтернативных издержек» всегда представляют их вобъективизированном виде. Для австрийцев издержки— это субъективная ценность тех целей, которыми действующий субъект жертвует, когда делает выбор впользу определенного образа действий. Иными словами, объективных издержек несуществует, акаждый действующий субъект должен использовать свою предпринимательскую бдительность, чтобы непрерывно выявлять издержки вкаждом наборе обстоятельств. Всамом деле, человеку случается проходить мимо многих альтернативных возможностей, которые радикально изменилибы его субъективное представление об издержках, если б ему удалось обнаружить их благодаря свои предпринимательским качествам. Поэтому несуществует объективных издержек, которыебы определяли ценность целей, аверно прямо противоположное: издержки, являясь субъективными ценностями, отражают субъективную ценность (и определяются ею), которую человек присваивает своим целям (конечным потребительским благам). Поэтому экономисты австрийской школы полагают, что именно цены конечных потребительских благ, будучи рыночным выражением субъективных оценок, определяют издержки, на которые готов пойти человек для производства подобных благ, ане наоборот, как столь часто утверждают неоклассические экономисты всвоих моделях.

1.8. Вербальные формулировки австрийцев против математических формулировок неоклассиков.

Австрийцы и неоклассики расходятся ввопросе об использовании математических формулировок вэкономическом анализе. Ссамого начала основатель австрийской школы Карл Менгер предусмотрительно отметил преимущество словесного языка, способного передать сущность (dаs Wеsеn) экономических явлений, на что математический язык неспособен. В1884г. Менгер поинтересовался вписьме кВальрасу: «Каким образом спомощью математических методов можно получить знание сущности, например сущности ценности, земельной ренты, предпринимательской прибыли, разделения труда, биметаллизма и пр.?» (Wаlrаs 1965, 2:3). Математический язык чрезвычайно удобен для выражения состояний равновесия, изучаемых неоклассическими экономистами, ноне позволяет передать субъективность времени и предпринимательского творчества, которые являются существенными чертами аналитических рассуждений австрийской традиции. Пожалуй, лучше всего выразил неадекватность математического подхода кэкономической науке Ганс Майер: «Всущности, всердцевине математических теорий равновесия наличествует неотъемлемая, более или менее замаскированная фикция, заключающаяся втом, что они соединяют всистеме уравнений (по определению одновременных) неодновременные величины, действующие вгенетико-причинных последовательностях, так, как еслибы все они существовали одновременно. “Статический” подход синхронизирует состояние дел, тогда как вреальности мы имеем дело спроцессом. Нопорождающий процесс невозможно рассматривать “статически”, как состояние покоя, нелишив его именно того, что делает его тем, чем он является» (Мауеr 1994, 92).

По указанным выше причинам члены австрийской школы полагают, что многие теории и выводы неоклассиков вобласти анализа производства и потребления лишены экономического смысла. Примером может служить «закон равенства взвешенных по цене предельных полезностей», покоящийся на очень шатких теоретических основаниях. Посути дела, он предполагает, что человек способен одновременно оценивать полезность всех имеющихся вего распоряжении благ, и при этом игнорируется тот факт, что каждое его действие представляет собой последовательный и творческий процесс и блага оцениваются неодновременно путем уравнивания их предполагаемых предельных полезностей, аодно задругим, вконтексте разных этапов и действий, для каждого изкоторых соответствующая предельная полезность может быть нетолько иной, нои несопоставимой (Мауеr 1994, 81—83). Короче говоря, австрийцы считают, что использование математики вэкономической науке неимеет смысла, так как этот метод синхронизирует величины, разнородные спозиций времени и предпринимательского творчества. По тойже причине австрийцы считают бессмысленными используемые неоклассическими экономистами аксиоматические критерии рациональности. Всамом деле, если человек отдает предпочтениеА передВ, аВпередС, он вполне может отдать предпочтениеСпередА, при этом непереставая быть «рациональным» или последовательным, если он просто изменил мнение (пусть даже всего на сотую долю секунды, когда думал об этом). Сточки зрения австрийских экономистов, обычные неоклассические критерии рациональности смешивают идеи постоянства и последовательности (Мизес 2005, 98—100).

1.9. Связь между теорией и эмпирическим миром: иная концепция «предсказания».

Наконец, австрийская парадигма радикально отличается от неоклассической ввопросе осоотношении между теорией и эмпирическим миром и отом, что значит сделать предсказание. Действительно, для австрийцев тот факт, что научный «наблюдатель» невсостоянии получить субъективную информацию, которую децентрализованным образом постоянно открывают и создают «наблюдаемые» действующие субъекты— предприниматели, являющиеся главной движущей силой социального процесса, служит обоснованием их мнения отеоретической невозможности эмпирической верификации вэкономической науке. Австрийцы утверждают, что факторы, делающие социализм теоретически невозможным (они анализируются вглавах 5 и 6),— это те самые факторы, которые объясняют, почему внашей науке неприемлемы эмпиризм, анализ издержек и выгод и утилитаризм вего буквальном понимании. Более того, неимеет значения, кто именно тщетно пытается получить жизненно важную практическую информацию— ученый для подтверждения своих теорий или политический лидер для координации спомощью приказов. Будь подобная информация доступна, ее можно былобы вравной мере использовать для обеих целей: как для переустройства общества спомощью принуждения (типичное для социализма и интервенционизма социальная инженерия), так и для эмпирического подтверждения экономических теорий. Спозиций австрийской экономической теории социалистический, позитивистский или строго утилитаристский идеалы недостижимы по следующим причинам: во-первых, из-за огромных объемов информации; во-вторых, из-за природы ключевой информации (разрозненной, субъективной и неявной); в-третьих, из-за динамизма предпринимательского процесса (невозможно передать информацию, которую предприниматели еще несоздали впроцессе постоянного, новаторского созидания); и,в-четвертых, из-за воздействия принуждения или научного «наблюдения» (которые искажают процесс предпринимательского порождения информации, препятствуют ему или просто делают его невозможным).

Теже самые аргументы, которые ниже будут проанализированы подробнее всвязи систорией дискуссии оневозможности экономического расчета при социализме, могут быть использованы для обоснования идеи австрийцев отом, что вэкономике теоретически невозможны точные предсказания (т.е. сточным указанием места, времени и имеющие конкретную, эмпирическую природу). Наука неможет ничего знать озавтрашних событиях, потому что они зависят главным образом от знаний и информации, которые предпринимательски еще непорождены, апотому и узнать их еще невозможно. Вэкономике возможны влучшем случае общие прогнозы тенденций, которые Хайек называет структурными предсказаниями (раttеrn рrеdiсtiоns). Такие предсказания носят исключительно качественный и теоретический характер и могут относиться, самое большее, квозникновению рассогласованности вобщественной жизни вследствие институционального принуждения (интервенционизм и социализм) вотношении рынка.

Кроме того, следует помнить, что во внешнем мире нет непосредственно наблюдаемых, объективных событий. Всоответствии ссубъективистским подходом австрийской школы вэкономической науке объекты исследования— это просто идеи людей отом, что они делают и кчему стремятся. Такие идеи недоступны для непосредственного наблюдения, амогут быть выведены на основе интерпретации исторических событий. Для истолкования социальной действительности, представляющей собой историю, для начала нужно иметь теорию, аеще необходимо ненаучное суждение означимости (Vеrstеhеn, или понимание). Это суждение неявляется объективным и уразных историков может быть различным, что делает историю подлинным искусством.

Наконец, австрийцы исходят изтого, что эмпирические явления подвержены постоянным изменениям, вследствие чего всоциальных событиях нет никонстант, нипараметров, атолько «переменные», так что традиционная цель эконометрики и любой версии позитивистской методологической программы (от самого наивного верификационизма до наиболее изощренного попперовского фальсификационизма) достижима сбольшим трудом, если вообще достижима. Вотличие от неоклассиков, вдохновляемых позитивистским идеалом, экономисты австрийской школы стремятся развивать свою дисциплину вдухе априоризма и дедуктивности. Сюда входит весь арсенал логическо-дедуктивных умозаключений, основанных на самоочевидном знании (аксиомы, подобные самой субъективной концепции человеческой деятельности, основные элементы которых являются плодом либо интроспекции и личного опыта ученого, либо считаются самоочевидными, потому что их невозможно оспорить, невступая впротиворечие ссамим собой) (Норре 1995; Саldwеll 1994, 117—138). Согласно австрийцам, без этого теоретического арсенала нипопытки дать последовательное и адекватное истолкование массы сложных исторических явлений, образующих социум и на первый взгляд кажущихся бессвязными, ниописание истории прошлого или разработка видов на будущее (миссия предпринимателя) немогут рассчитывать даже на минимальный успех. Отсюда идут та значимость, которую австрийцы вцелом придают исторической науке, и их попытки недопустить ее смешения сэкономической теорией и установить корректное соотношение между этими дисциплинами (Мisеs 1957; Мизес 2007).

Для обозначения неоправданного применения методологии естественных наук вобласти общественных наук Хайек использует термин «сциентизм» (Хайек 2003). Вмире природы существуют константы и функциональные связи, допускающие применение математического языка и проведение количественных лабораторных экспериментов. Нов экономической теории— вотличие от физики, инженерного дела и естественных наук— австрийцы невидят функциональных зависимостей (и, следовательно, никаких функций спроса, предложения, издержек или любых других). Напомним, что вматематике, согласно теории множеств, функция— это просто взаимно однозначное соответствие между элементами двух множеств, «исходным множеством» и «множеством образов». Учитывая врожденную творческую способность людей постоянно порождать и открывать вкаждом предложенном наборе обстоятельств новую информацию относительно целей, ккоторым стремятся, и средств, которые считают возможным использовать для достижения целей, то становится очевидным, что вэкономической науке отсутствуют все три элемента, необходимые для возникновения функциональных зависимостей: а)элементы исходного множества непостоянны и незаданы; б)элементы множества образов непостоянны и незаданы; и самое главное, в)соотношение между элементами двух множеств незадано и ктомуже постоянно меняется благодаря деятельности и творческим способностям людей. Поэтому австрийцы утверждают, что вэкономической науке использование функций требует допущения онеизменности информации, что полностью устраняет главного героя каждого социального процесса— человека, наделенного врожденной предпринимательской способностью ктворчеству. Великая заслуга экономистов австрийской школы состоит втом, что они продемонстрировали, что путем чисто логических рассуждений можно разработать всеобъемлющую экономическую теорию, включающую концепции времени и творчества (праксиологию), и обойтись при этом без функций и допущений опостоянстве, которые несочетаются створческой природой людей, являющихся единственными подлинными главными героями социальных процессов и объектом экономических исследований.

Даже самым видным неоклассическим экономистам пришлось признать существование важных экономических законов (подобных теории эволюции и естественного отбора), которые недопускают эмпирической верификации (Rоsеn 1997). Австрийские теоретики особенно подчеркивали, что эмпирические исследования неспособны стимулировать развитие экономической теории. Влучшем случае эмпирические исследования способны предоставить исторически обусловленную информацию об определенных результатах реальных социальных процессов, ноони немогут дать информации об их формальной структуре, знание окоторой и является предметом исследований вобласти экономической теории. Иными словами, статистические и эмпирические исследования немогут дать теоретического знания. (Вера вобратное, как мы увидим, есть именно та ошибка, которую совершили представители немецкой исторической школы вХIХв., асегодня повторяют экономисты неоклассической школы.) Кроме того, как показал всвоей нобелевской речи Хайек, зачастую агрегированные показатели, которые могут быть измерены спомощью статистических методов, неимеют теоретического значения, и наоборот— многие концепции первостепенной теоретической важности недопускают измерения или эмпирического применения (Науек 1989).

1.10. Заключение.

Главные критические замечания австрийских экономистов вадрес неоклассиков, одновременно проливающие свет на основные отличительные черты австрийского подхода, таковы: во-первых, неоклассики сосредоточены исключительно на состояниях равновесия, которые исследуются спомощью моделей максимизации, предполагающих, что требующаяся агентам информация оцелевых функциях и их ограничениях «дана»; во-вторых, неоклассики зачастую произвольно выбирают переменные и параметры для целевых функций и ограничений, причем они склонны включать наиболее очевидные аспекты, игнорируя другие, хоть и имеющие крайне важное значение, ноэмпирически оперировать которыми затруднительно (моральные ценности, привычки и традиции, институты и пр.); в-третьих, внимание неоклассиков сосредоточено на моделях равновесия, вкоторых реальные причинно-следственные связи оказываются скрытыми заматематическими формулировками; и, в-четвертых, неоклассики поднимают на уровень теоретических выводов простую интерпретацию исторической реальности, которая может быть значимой вопределенных частных ситуациях, ноне имеет всеобщего теоретического значения, поскольку отражают только знание, обусловленное случайными историческими обстоятельствами.

Вышесказанное неследует понимать втом смысле, что ошибочны все выводы, полученные неоклассиками. Напротив, среди них много обоснованных. Австрийские теоретики просто хотят отметить, что обоснованность неоклассических выводов неможет быть гарантирована. Защищаемый австрийцами динамический анализ— это более надежный и плодотворный способ получения обоснованных выводов. Кроме того, одно изпреимуществ динамического анализа заключается втом, что позволяет выявить несостоятельные теории (также весьма многочисленные), поскольку вскрывает дефекты и ошибки, внастоящее время маскируемые эмпирическими методами, коренящимися вмодели равновесия, на которой основывают свои теории большинство экономистов.

Глава 2 Знания и предпринимательство.

Вэтой главе мы обсудим концепцию и характеристики предпринимательства. Эта концепция имеет фундаментальное значение для австрийской школы, являясь смысловым центром ее экономического анализа. Поэтому необходимо проанализировать сущность предпринимательства и экономическую роль знаний, порождаемых предпринимателями, действующими вусловиях рынка. Это единственный путь кпониманию координирующей роли динамических рыночных процессов и исторического развития австрийской экономической школы, детальному анализу которой посвящены следующие главы.

2.1. Определение предпринимательства.

Согласно австрийцам, предпринимательство— всамом общем смысле— совпадает счеловеческой деятельностью. Другими словами, вдействиях любого человека, направленных на то, чтобы изменить настоящее и достичь своих целей вбудущем, содержится элемент предпринимательства. Хотя на первый взгляд это определение может показаться слишком широким и несоответствующим обычному словоупотреблению, давайте вспомним, что оно отлично согласуется сисходным этимологическим значением термина «предприятие» (исп. еmрrеsа). Как испанское слово еmрrеsа, так и его французский и английский аналоги еntrерrеnеur этимологически происходят от латинского глагола in рrеhеndо-еndi-еnsum, который означает обнаруживать, видеть, воспринимать, осознавать, схватывать; а латинский глагол in рrеhеnsа переводится как взять, захватить. Короче говоря, еmрrеsа— синоним действия. ВоФранции термин­ еntrерrеnеur издавна выражал эту идею, фактически современ Высокого Средневековья, когда так именовали людей, отвечающих зареализацию важных проектов, как правило связанных свойной, или завозведение огромных кафедральных соборов. Словарь Королевской академии испанского языка предлагает такое значение слова еmрrеsа: «отважно взятое на себя тяжелое и трудное дело». Слово еmрrеsа тоже вошло вобиход вСредние века; так называлась эмблема некоторых рыцарских орденов, означавшая, что они дали обет осуществить некое значимое деяние. Концепция предприятия как действия необходимо и нераздельно связана спредприимчивостью, которая представляет собой постоянную готовность искать, открывать, создавать или выявлять новые цели и средства (и все эти значения соответствуют вышеупомянутому этимологическому значению глагола inрrеhеndо).

Предпринимательство, встрогом смысле слова, по существу состоит воткрытии и восприятии (рrеhеndо) возможностей достижения цели или получения выгоды или прибыли и восуществлении действий для использования этих возможностей, возникающих внашем окружении. Кирцнер полагает, что проявление предпринимательства связано сособой настороженностью, т.е. постоянной бдительностью, позволяющей человеку открывать и схватывать то, что происходит вокруг (Кirznеr 1973, 65, 69; Кирцнер 2007, 71, 76). Возможно, Кирцнер использует английский термин аlеrtnеss (бдительность, настороженность), потому что слово еntrерrеnеurshiр, позаимствованное изфранцузского языка, неговорит английскому уху об идее рrеhеndо, вотличие от романских стран Европейского континента (на французском еntrерrеnаntе означает «предприимчивый, смелый».— Перев.). Влюбом случае испанское прилагательное реrsрiсаz (проницательный, прозорливый) вполне соответствует предпринимательству, поскольку, как сообщает «Словарь» Королевской академии испанского языка, обозначает «проницательность и предусмотрительность». Кроме того, термин sресulаtоr (спекулянт, мыслитель) этимологически восходит клатинскому слову sресulа— так называли смотровые башни, позволявшие издали видеть все, что приближается. Эти значения полностью соответствуют тому, что делает предприниматель, когда решает, какие действия нужно предпринять, оценивает их будущий эффект и осуществляет их. Хотя выражение еl еstаr аlеrtа (исп. «быть настороженным, бдительным».— Перев.) также может служить приемлемым обозначением предпринимательства, поскольку передает идею внимания или настороженности, оно, пожалуй, подходит меньше, чем реrsрiсаz, потому что явно предполагает более статичный подход.

2.2. Информация, знание ипредпринимательство.

Чтобы полностью постичь природу предпринимательства винтерпретации австрийской школы, сначала нужно понять, каким образом предпринимательство модифицирует или изменяет информацию или знания действующего субъекта. Создание, восприятие или осознание новых целей и средств предполагает модификацию знаний действующего субъекта втом смысле, что он обнаруживает информацию, которой прежде необладал. Более того, это открытие модифицирует всю карту или контекст информации или знаний, которым обладает действующий субъект. Зададимся следующим фундаментальным вопросом: какие характерные черты информации или знания имеют значение для проявления предпринимательства? Ниже будут подробно рассмотрены шесть основных, сточки зрения австрийцев, характеристик предпринимательского знания: 1)это знание ненаучное, асубъективное и практическое; 2)это знание эксклюзивное; 3)оно рассеяно среди всех людей; 4)это знание, преимущественно неявное, апотому неартикулируемое; 5)это знание, создаваемое ехnihilо, изничего, именно благодаря проявлению предпринимательства; 6)это знание, которое может передаваться, по большей части неосознанно, посредством чрезвычайно сложных социальных процессов, которые представители австрийской школы считают настоящим предметом экономических исследований.

2.3. Знание ненаучное, асубъективное ипрактическое.

Анализируемое нами знание, имеющее ключевое значение для человеческой деятельности, прежде всего имеет ненаучный, асубъективный и практический характер. Практическим является любое знание, которое неможет быть представлено вформализованном виде, априобретается на практике, т.е. входе деятельности, осуществляемой вразличных ситуациях. Как отмечает Хайек, это знание жизненно важно во всех практических обстоятельствах, или во всех субъективных координатах места и времени (Науек 1948, 51,91; Хайек 2000, 67, 101). Короче говоря, речь идет ознании, имеющем форму конкретных человеческих оценок, об информации относительно целей, которые преследует действующий субъект, и тех целях, которые, по его мнению, преследуют другие. Это знание состоит также изпрактической информации осредствах, которые, по мнению действующего субъекта, доступны ему и помогут вдостижении его целей, особенно информация обо всех условиях, личных или прочих, которые, как полагает действующий субъект, могут быть существенными вконтексте любого конкретного действия.

Отметим и то, что первым на различие между «практическим знанием» и «научным знанием» указал Майкл Оукшот (Оакеshоtt 1991, 12, 15). Наблюдение Оукшота соответствует различию, которое провел Фридрих Хайек между «рассеянным знанием» и «централизованным знанием», Майкл Полани— между «неявным знанием» и «артикулированным знанием» (Роlаnуi 1959, 24—25), аЛюдвиг Мизес— между знанием об «уникальных событиях» и знанием оповедении всего «класса явлений» (Мизес 2005, 103—108). Втаблице2.1 представлены подходы этих четырех авторов кдвум основным типам знания.

Таблица 2.1
Два разных типа знания
	Тип А	Тип В
Оукшот	Практическое (Традиционное)	Научное (или Техническое)
Хайек	Рассеянное	Централизованное
Полани	Неявное	Артикулированное
Мизес	Об«уникальных событиях»	О«классах событий»
Экономическая теория (Знание типа В о знании типа А)

Взаимосвязь двух видов знания сложна. Все научное знание (тип В) покоится на фундаменте неявного, неартикулируемого знания (тип А). Более того, научный и технический прогресс (тип В) непосредственно ведет кновому, более продуктивному и действенному практическому знанию (тип А). Точно также экономическая наука сводится кнакоплению знаний типа В(научных) опроцессах создания и передачи практических знаний (тип А). Теперь ясно, почему Хайек утверждает, что для экономики как науки главный риск заключается вопасности того, что, поскольку экономическая теория состоит втеоретизировании относительно знания типа А, люди могут прийти кубеждению, что те, кто им владеет (ученые-экономисты или социальные инженеры), каким-то образом имеют доступ кконкретному содержанию практического знания типа А, которое люди постоянно создают и используют на предпринимательском уровне. Они могут даже дойти до полного пренебрежения конкретным содержанием практического знания, что столь справедливо критиковал Оукшот, полагавший, что самой опасной, чрезмерной и ошибочной версией рационализма является «утверждение, что знание, названное мною практическим, вообще неявляется знанием, что, собственно говоря, нет такого знания, которое неявляется техническим знанием» (Оакеshоtt 1991, 15).

2.4. Эксклюзивное, рассеянное знание.

Практическое знание рассеяно и эксклюзивно. Это означает, что каждый изучастников владеет лишь несколькими «атомами» или «битами» всей созданной вобществе и переданной информации и что, парадоксально, этими битами владеет только он или, иными словами, только он имеет кним доступ и всостоянии дать им сознательное истолкование. Следовательно, каждый, кто действует и практикует предпринимательство, делает это глубоко личным и неповторимым образом, так как начинает состремления достичь определенные цели, которые соответствуют видению мира и совокупности знаний онем, которыми во всем их богатстве и разнообразии нюансов располагает только он и которыми вточно такомже виде неможет обладать никто другой. Вот почему знание, окотором мы говорим, неявляется данным и доступным для всякого, кто имеет доступ кматериальным средствам хранения информации (таким как газеты, журналы, книги, статистика, компьютеры и пр.). Напротив, знание, имеющее ключевое значение для человеческой деятельности, является чисто предпринимательским, практическим и строго эксклюзивным и может быть «найдено» только распыленным по умам всех тех, кто, действуя по-предпринимательски, составляет общество и движет его вперед.

2.5. Неявное неартикулируемое знание.

Практическое знание— это преимущественно знание неявное и неартикулруемое. Это означает, что человек знает, как выполнять определенные действия (знать как), ноне всостоянии выявить элементы или части того, что он делает, невсилах сказать, правильны они или нет (знать что). Например, когда кто-то учится играть вгольф, он неизучает набор объективных, научных правил, позволяющих спомощью формул математической физики выполнять правильные движения. Нет, процесс обучения заключается вприобретении ряда практических навыков поведения. Можно еще вслед заПолани привести вкачестве примера человека, который учится ездить на велосипеде и пытается поддерживать равновесие, слегка поворачивая руль вту сторону, куда он начинает падать, благодаря чему возникает центробежная сила, удерживающая велосипед прямо, нопочти ниодин велосипедист недумает офизических силах, удерживающих его вседле, да многие вряд ли даже слышали оних. Напротив, каждый велосипедист обычно использует свое чувство равновесия, которое каким-то образом подсказывает ему, что делать вкаждый данный момент, чтобы неупасть. Полани доходит до утверждения, что неявное знание на деле является господствующим принципом любого знания (Роlаnуi 1959, 24—25). Даже самое формализованное научное знание непременно вытекает изинтуиции или творческого акта, представляющего собой всего лишь проявление неявного знания. Более того, новое знание, приобретаемое нами изформул, книг, графиков, карт и т.п., имеет значение только потому, что помогает нам перестраивать— сновых и все более богатых и ценных точек зрения— всю имеющуюся унас структуру практической, предпринимательской информации, аэто всвой черед открывает новые возможности для проявления творческой интуиции. Поэтому невозможность выразить словами (артикулировать) практическое знание проявляется нетолько «статически»— т.е. втом смысле, что любое вродебы явно сформулированное (артикулированное) утверждение оказывается содержательным лишь втой мере, вкакой оно истолковывается всвете предшествующих ему неартикулируемых представлений и знаний,— нои «динамически», поскольку мыслительный процесс, задействуемый при каждой попытке формального артикулирования, сам является неявным и неартикулируемым знанием.

Другой тип знания, которое неможет быть артикулировано и играет ключевую роль вфункционировании общества, состоит изкомплекса привычек, традиций, институтов, правовых и моральных правил, образующих право, которые делают возможным существование общества и которым люди учатся следовать, будучи невсостоянии детально их сформулировать и теоретически объяснить функцию, исполняемую этими правилами и институтами вразличных ситуациях и социальных процессах. Тоже самое можно сказать оязыке, атакже, например, офинансовом учете и учете издержек: предприниматели используют их всвоих экономических расчетах, помогающих выбирать направление деятельности и представляющих собой всего лишь набор знаний или практических приемов, без которых предпринимателям необойтись при выборе ориентиров для достижения своих целей вусловиях рыночной экономики; при этом подавляющее большинство предпринимателей невсостоянии сформулировать научную теорию учета, неговоря уж отом, чтобы объяснить его роль взамысловатых процессах координации, делающих возможными экономическую и социальную жизнь. Поэтому можно заключить, что предпринимательство, как его понимают экономисты австрийской школы (т.е. врожденная способность обнаруживать и воспринимать возможности получения прибыли и обдуманно их использовать), эквивалентно знанию, которое по существу является неявным и неартикулируемым.

2.6. Творческая природа предпринимательства.

Для предпринимательства предпринимательства ненужно никаких средств. Это означает, что предпринимательство нетребует никаких издержек, апотому является творческим занятием. Творческий аспект предпринимательства воплощен впроизводстве определенного типа прибыли, которая внекотором смысле возникает изничего, которую мы будем называть чисто предпринимательской прибылью. Для извлечения предпринимательской прибыли ненужно предварительно обладать средствами, достаточно хорошо осуществлять предпринимательство.

Особенно важно подчеркнуть, что любой акт предпринимательства порождает три чрезвычайно важных эффекта. Во-первых, предпринимательство создает новую информацию. Во-вторых, эта информация передается, распространяясь по рынку. В-третьих, акт предпринимательства учит каждого изучастников рынка подстраивать свое поведение кпотребностям других. Эти последствия предпринимательства, аналитически сформулированные авторами, принадлежащими кавстрийской школе, настолько важны, что стоит подробнее остановиться на каждом изних.

2.7. Создание информации.

Каждый акт предпринимательства ведет ксозданию изничего новой информации или знания. Акт творения происходит вголове того, кто первым проявил предпринимательство. Действительно, когда человек, которого мы будем называть С, осознаёт существование прибыльной возможности, вего уме возникает новая информация. Более того, когда Сначинает действовать, вступая вконтакт, например, сА и В, дешево покупая уВ ресурс, которого утого визбытке, апотом по более высокой цене перепродавая его А, которому это нужно позарез, вголовах А и В также возникает новая информация. А осознаёт, что ресурс, которого унего небыло и без которого он немог достичь своей цели, есть где-то на рынке и его больше, чем он полагал раньше, апотому теперь он может сделать то, зачто раньше небрался из-за отсутствия этого ресурса. Со своей стороны, В начинает понимать, что ресурс, которого унего было визбытке и которого он неценил, остро нужен кому-то, апотому его нужно беречь и защищать, поскольку его можно продать по хорошей цене.

2.8. Передача информации.

Создание информации входе проявления предпринимательства предполагает ее передачу и распространение по рынку. Всамом деле, передать что-то кому-то значит побудить этого человека создать вуме часть информации, которую другие открыли или создали до него.

Строго говоря, наряду стем, что вышеприведенный пример включает передачу В идеи оважности имеющегося унего ресурса и необходимости его беречь, адо А доходит идея, что он может начать двигаться ксвоей цели, чего прежде неделал ввиду отсутствия нужного ресурса, всообщении было и еще кое-что. По сути дела, соответствующие рыночные цены, представляющие собой чрезвычайно мощную систему передачи [информации], так как они сообщают огромный объем информации сочень низкими издержками, распространяя последовательными волнами по всему рынку или обществу сообщение отом, что данный ресурс следует беречь и расходовать экономно, так как на него есть спрос, и втоже время все те, кто воздерживался от определенных действий, полагая, что этого ресурса нет на рынке, могут его получить и заняться воплощением своих планов. Вполне логично, что критически важная информация всегда субъективна и несуществует вне круга людей, способных ее открыть или понять, так что всегда только люди создают, воспринимают и передают информацию. Ошибочная идея об объективном характере информации вытекает изтого факта, что часть субъективной информации, создаваемой входе акта предпринимательства, «объективно» выражена взнаках (ценах, институтах, правилах, «фирмах» и пр.), которые могут быть открыты и вконтексте своей деятельности субъективно истолкованы многими, способствуя тем самым созданию новой, еще более богатой и сложной субъективной информации. Но, вопреки видимости, передача социальной информации— это дело субъективное и неявное; иначе говоря, информация несформулирована вявном виде и передается вкрайне урезанном виде. (Наделе субъективно передается и воспринимается только минимальный объем информации, необходимый для координации социального процесса.) Иэто дает людям возможность наилучшим образом использовать ограниченные способности своего ума для постоянного создания, открытия и передачи новой предпринимательской информации.

2.9. Обучающий эффект: координация иприспособление.

Наконец, следует обратить внимание на то, как люди— социальные агенты— учатся всвоих действиях подстраиваться друг кдругу. Например, В— врезультате предпринимательского действия, осуществленногоС,— перестает безрассудно транжирить имеющийся унего ресурс и, действуя всобственных интересах, начинает его экономить. ПосколькуА теперь может рассчитывать на получение этого ресурса, унего появляется возможность достичь своей цели, и он приступает кдействиям, от которых прежде воздерживался. Таким образом, оба учатся действовать согласованно, иными словами, контролировать себя и действовать сучетом потребностей другого. Более того, оба учатся этому наилучшим образом: неотдавая себе отчета втом, что они учатся, и mоtu рrорriо[2], т.е. добровольно и врамках плана, вкотором каждый преследует собственные цели и интересы. Именно вэтом суть простого, эффективного и удивительного процесса, делающего возможной жизнь вобществе. Отметим также, что предпринимательское действие Сне только сделало возможной отсутствовавшую прежде согласованность действийА и В, нои позволило им осуществлять экономический расчет своей деятельности, используя данные или информацию, которая прежде была для них недоступна, атеперь повышает их шансы на успешное выполнение собственных планов. Короче говоря, именно порождаемая впроцессе предпринимательства информация и делает возможным экономический расчет, понимаемый как любое ценностное суждение относительно альтернативных курсов действий. Иными словами, без свободы предпринимательства вусловиях рыночной экономики информация, необходимая каждому для оценки альтернативных решений, несоздается. Если совсем коротко: вотсутствие предпринимательства экономический расчет невозможен. Это нетолько один изважнейших выводов, вытекающих изэкономического анализа австрийской школы, нои ядро теоремы оневозможности экономического расчета при социализме, открытой Мизесом и Хайеком, кчему мы вернемся вследующих главах.

Вышеизложенные наблюдения чрезвычайно важны для общественных наук и позволяют заключить, что предпринимательство, вне всякого сомнения,— главнейшая изсоциальных функций, поскольку делает возможной жизнь людей вобществе, обеспечивая взаимное приспособление и согласование поведения его членов. Без предпринимательства нельзя представить даже само существование общества.

2.10. Основной принцип.

Всоответствии стеоретической логикой австрийской школы по-настоящему важно нето, кто именно занимается предпринимательством (хотя на практике важно именно это), асуществование ситуации, вкоторой отсутствуют правовые или институциональные ограничения на занятие предпринимательством, так чтобы каждый был волен наилучшим образом использовать свои предпринимательские способности для создания новой информации и использования эксклюзивной практической информации, которую он открыл влюбой конкретной ситуации. Поэтому вовсе неслучайно, что вполитическом плане большинство австрийских теоретиков— философы-либертарианцы, глубоко преданные делу защиты нерегулируемой рыночной экономики.

Изучение глубинных истоков внутренней силы, которая побуждает людей во всех областях действовать по-предпринимательски,— задача неэкономиста, а, скорее, психолога. Мыже просто подчеркнем основной принцип: людям свойственно находить информацию, которая их интересует; следовательно, если они вольны достигать своих целей и действовать всобственных интересах, и то и другое выступает вроли стимулов, побуждающих их демонстрировать предприимчивость и постоянно находить и воспринимать практическую информацию, необходимую для достижения их целей. Обратное также верно. Если по каким-то причинам возможности проявлять предприимчивость сужены или просто закрыты вопределенных областях социальной жизни (в результате правовых, институциональных или традиционных ограничений или вследствие государственного вмешательства вэкономику), люди даже небудут рассматривать возможность достижения целей взапрещенных или закрытых областях, апоскольку цели окажутся недостижимыми, они небудут служить стимулами для восприятия или обнаружения информации, важной для их достижения. Более того, при подобных обстоятельствах даже невозникнет представления об огромной ценности и многообразии целей, ставших недостижимыми из-за этих институциональных ограничений (интервенционизма или социализма).

Наконец, давайте незабывать, что, как действующий субъект, каждый человек обладает неким количеством битов практической информации, которую, как мы видели, он склонен находить и использовать для достижения своей цели. Несмотря на социальный контекст, этой информацией обладает только действующий субъект; иными словами, только он осознанно ею владеет и сознательно ее интерпретирует. Ясно, что мы неимеем ввиду информацию, публикуемую вжурналах, книгах и газетах, хранимую вкомпьютерах, собираемую для статистики и т.п. Для общества значение имеет только та информация или знание, которую внекий конкретный исторический момент кто-либо осознал, пусть даже неявным образом. Поэтому всякий раз, когда человек действует и проявляет предприимчивость, он делает это характерным— личным и неповторимым— образом, отражающим его попытку реализовать какую-то цель или собственное видение мира, что и служит для него стимулом и чем— вданной конкретной форме и вданных обстоятельствах— обладает только он один. Сказанное выше позволяет каждому человеку приобретать— всоответствии ссобственными целями и конкретными обстоятельствами— определенное знание или информацию, которые видентичной форме недоступны восприятию никакого другого человека.

Отсюда следует, что чрезвычайно важно непренебрегать ничьими предпринимательскими способностями. Даже самые непритязательные, находящиеся на самых низких ступенях социальной лестницы и неполучившие никакого формального образования люди являются эксклюзивными обладателями по крайней мере нескольких битов знания и информации, которые могут иметь решающее значение для хода общественных событий. Если исходить изэтого, очевидно, что наша концепция предпринимательства чрезвычайно гуманна; она делает экономическую теорию, втом виде, как ее понимали и развивали члены австрийской школы, главной гуманитарной наукой.

2.11. Конкуренция и предпринимательство.

Слово соmреtitiоn (англ. конкуренция) этимологически происходит от латинского сum реtitiо (одновременное наличие нескольких претендентов на получение некой вещи, которая должна быть возвращена владельцу[3]), состоящего издвух частей: сum— «вместе» и реtеrе— «требовать, нападать, добиваться». Словарь Меrriаm-Wеbstеr’s Соllеgiаtе Diсtiоnаrу (11-е изд.) определяет конкуренцию как «состязание между соперниками». Таким образом, конкуренция представляет собой динамический процесс соперничества, ане так называемую «модель совершенной конкуренции», вкоторой многочисленные участники делают одно и тоже и все продают по одинаковой цене, так что парадоксальным образом складывается ситуация, вкоторой никто неконкурирует (Нuеrtа dе Sоtо 1994, 56—58).

По самой своей природе и по определению, предприниматель всегда настроен на конкуренцию. Это означает, что, когда такой человек обнаруживает определенную прибыльную возможность и использует ее, эта возможность, как правило, исчезает, и никто другой уже неможет ее увидеть и использовать. Втоже время, если человек неполностью раскроет возможность получения прибыли или, полностью открыв возможность, воспользуется ей лишь частично, тогда часть этой возможности будет вскрытом виде ждать появления тех, кто сумеет ее обнаружить и использовать. Таким образом, общественный процесс носит ярко выраженный конкурентный характер втом смысле, что разные действующие субъекты конкурируют между собой, осознанно или нет, зато, чтобы первыми обнаружить и использовать возможности получения прибыли.

Каждый акт предпринимательства обнаруживает, координирует и устраняет социальные рассогласованности, аконкурентная по сути своей природа предпринимательства делает невозможным для любого другого действующего субъекта еще раз выявить и устранить рассогласованности, которые уже были обнаружены и согласованы. Возможно ошибочное мнение, что движимый духом предпринимательства общественный процесс может утратить энергию и остановиться или исчезнуть, когда предприниматели вскроют и исчерпают все существующие возможности координации общественных процессов. Однако предпринимательский процесс внесения координации вжизнь общества никогда неостановится и небудет исчерпан. Причина втом, что каждый существенный акт координации представляет собой создание и передачу новой информации, которая неизбежно изменяет общее восприятие целей и средств увсех предпринимателей, которых он затрагивает. Это изменение всвою очередь приведет кпоявлению неограниченного числа новых рассогласованностей и новых возможностей получения прибыли, и этот динамический процесс будет безостановочно шириться и обеспечивать постоянное развитие цивилизации. Иными словами, предпринимательство, обеспечивая координацию рассогласованного поведения людей, нетолько делает возможной жизнь вобществе, нои способствует развитию цивилизации, непрерывно содействуя созданию новых целей и нового знания, которые волнами расходятся по всему обществу. Более того, создавая возможности для того, чтобы при любых исторических обстоятельствах это развитие было настолько скоординированным и гармоничным, насколько это вчеловеческих силах, предпринимательство выполняет очень важную функцию, потому что рассогласованность, непрерывно порождаемая ходом развития цивилизации и врезультате появления новой предпринимательской информации, оказывается выявленной и устраненной предпринимательским напором самой человеческой деятельности. Иными словами, предпринимательство— это сила, объединяющая общество и делающая возможным его гармоничное развитие, поскольку вносит координацию врассогласованности, неизбежно порождаемые этим процессом развития.

Таким образом, процесс предпринимательства вызывает своего рода непрерывный социальный «Большой взрыв», делающим возможным безграничный рост знания. Как мы уже видели, представители австрийской школы предложили вкачестве альтернативы неоклассических моделей общего или частичного равновесия парадигму, основанную на «общем динамическом процессе» или «социальном Большом взрыве», обеспечивающую постоянную и скоординированную экспансию. Более того, было даже подсчитано, что предел расширения знаний на Земле составляет 10⁶⁴бит (Ваrrоw аnd Тiрlеr 1986, 658—677), так что открывается возможность раздвинуть считавшиеся реалистичными физические пределы роста вболее чем в100миллиардов раз. Теже авторы математически продемонстрировали, что, выйдя вкосмос, человеческая цивилизация сможет безгранично расширять знания, богатство и население. Эти расчеты опираются на главные достижения австрийской школы вцелом и Хайека вчастности. Типлер заключает: «Невежественными вэкономической теории физиками было написано много вздора офизических границах экономического роста. Корректный анализ физических пределов роста возможен только сучетом прозрения Хайека, что экономическая система производит нематериальные вещи, анематериальное знание» (Тiрlеr 1988, 4—5).

2.12. Заключение: австрийская концепция общества.

Взаключение мы определим общество как процесс (т.е. динамическую структуру), который можно охарактеризовать так: стихийный и тем самым неявляющийся продуктом сознательного замысла; крайне сложный, поскольку он включает миллионы и миллионы людей, отличающихся бесконечным разнообразием постоянно изменяющихся целей, вкусов, оценок и практического знания; и образуемый взаимодействием людей (преимущественно вформе обмена, часто на основе денежных цен и всегда всоответствии сопределенными правилами, традициями или нормами поведения). Мотивом и движущей силой всех подобных взаимодействий является энергия предпринимательства, которая непрерывно создает, открывает и передает информацию или знание по мере того, как спомощью конкуренции она вносит согласованность и координацию во взаимно несогласующиеся планы разных людей, благодаря чему позволяет им сосуществовать во все более богатом и сложном окружении.

Экономическая наука должна сосредоточиться на изучении социального процесса, определенного именно таким образом. Экономисты австрийской школы убеждены, что главная задача экономической теории— анализ того, как стихийный порядок общественной жизни позволяет нам использовать гигантский объем практической информации, которая существует невупорядоченном и консолидированном виде, арассеяна среди миллионов людей. Предмет экономической науки— изучение этого динамического процесса, обеспечивающего открытие и передачу информации, процесса, чьей движущей силой является предпринимательство, которое согласует и координирует планы людей, чем и делает возможной жизнь вобществе. Это и только это является основной экономической проблемой, что заставляет нас крайне критично относиться кмодели равновесия, изучением которой поглощены сторонники господствующей неоклассической парадигмы. Хайек полагает, что это занятие непредставляет научного интереса, потому что исходит изпредположения, что вся информация дана и, следовательно, основная экономическая проблема уже решена (Науек 1948, 51, 91; Хайек 2000, 67, 101).

Глава 3 Карл Менгер и предшественники австрийской школы.

3.1. Введение.

Принято считать, что, опубликовав в1871г. работу «Основания политической экономии» (Меngеr 1981; Менгер 2005б), Карл Менгер (1840—1921) произвел на свет австрийскую экономическую школу. Тем неменее главной заслугой этого автора было то, что он сумел воспринять и поддержать традицию мысли, возникшую вевропейском католицизме и уходящую корнями вгреческую философию и, сеще большей определенностью, впрочно утвердившуюся правовую, философскую и политическую мысль классического Рима.

Действительно, вРиме классического периода обнаружили, что закон во многом образом опирается на обычай, аюридические институты (подобно экономическим, атакже языку) возникают входе длительного процесса развития и включают огромный объем информации и знания, намного превосходящий умственные способности любого правителя, сколь угодно мудрого и доброго. Цицерон («ОГосударстве» 2.1—2), излагая взгляды Катона, пишет: «Наше государственное устройство лучше устройства других государств по той причине, что впоследних, можно сказать, отдельные лица создавали государственный строй на основании своих законов и установлений, например укритян— Минос, улакедемонян— Ликург… Напротив, наше государство создано умом неодного, амногих людей и невтечение одной человеческой жизни, ав течение нескольких веков и на протяжении жизни нескольких поколений. Ибо, говорил Катон, никогда небыло такого одаренного человека, от которого ничто немоглобы ускользнуть, и все дарования, сосредоточенные водном человеке, немоглибы водно и тоже время проявиться втакой предусмотрительности, чтобы он мог обнять все стороны дела, необладая долговременным опытом».

Как мы увидим, ядро этой фундаментальной идеи послужит основой для аргумента Людвига фон Мизеса отеоретической невозможности социалистического планирования. ВСредние века эта идея была сохранена и усилена благодаря христианскому гуманизму и томистской философии естественного права, которое мыслилось как совокупность этических принципов, неподвластных силе любого земного правительства. Пьетро ди Джовани Оливи, святой Бернардин Сиенский и святой Антонин Флорентийский вчисле других разрабатывали теории развития рыночной экономики и цивилизации, вкоторых ведущую роль играли предприимчивость и творческая способность человека (Rоthbаrd 1995а). Это направление мысли было подхвачено, взлелеяно и получило блестящее продолжение втрудах великих теоретиков схоластической традиции испанского золотого века, которых, несомненно, следует рассматривать как главных предшественников австрийской школы экономической теории.

3.2. Схоласты испанского золотого века как предшественники австрийской школы.

Согласно Фридриху Хайеку, вопреки распространенному представлению, теоретические принципы рыночной экономики, как и основные элементы экономического либерализма, были разработаны нешотландскими кальвинистами и протестантами, апроизросли издоктрин доминиканцев и иезуитов, принадлежавших кСаламанкской школе времен испанского золотого века (Науек 1978b). Хайек даже процитировал двух испанских схоластов, Луиса де Молину и Хуана де Луго, всвоей нобелевской речи в1974г. (Науек1989). Собственно говоря, инициатором был итальянский профессор Бруно Леони, который в1950-х годах начал убеждать Хайека вкатолическом, испанском происхождении австрийского подхода кэкономическому анализу. Леони доказал Хайеку, что корни динамической, субъективистской концепции экономической науки лежат на континенте и искать их надо встранах Средиземноморья, вгреческой, римской и томистской традициях, ане вработах шотландских философов ХVIII в. (Lеоni 1991). Кроме того, несомненной удачей оказалось и то обстоятельство, что одна изсамых талантливых учениц Хайека— Марджори Грайс-Хатчинсон именно тогда увлеклась латинской и испанской литературой и написала под его руководством работу одостижениях испанских схоластов вобласти экономики, ставшую современем малой классикой (Griсе-Нutсhinsоn 1952, 1978, 1993).

Кем были эти интеллектуальные предтечи современной австрийской школы экономической теории? Большинство изних были доминиканскими и иезуитскими профессорами теологии и морали вуниверситетах Саламанки и Коимбры— важнейших интеллектуальных центрах периода испанского золотого века (Сhаfuеn 1986). Обратимсяже канализу и определению их главных достижений, позднее ставших основными элементами австрийского экономического анализа.

Пожалуй, нам следует начать сфигуры Диего де Коваррубиаса-и-Лейвы (Diеgо dе Соvаrrubiаs у Lеуvа, 1512—1577). Сын знаменитого архитектора, он стал епископом города Сеговия (в кафедральном соборе которого и похоронен) и втечение нескольких лет был министром короля Филиппа II. В1555г. Коваррубиас лучше, чем кто-либо до него, сформулировал существо субъективной теории ценности, ключевой пункт всей системы австрийского экономического анализа, заявив: «Ценность вещи зависит неот ее объективной природы, аот субъективных оценок людей, даже когда эта оценка нелепа». Чтобы проиллюстрировать свою мысль, он добавил: «ВИндиях пшеница дороже, чем вИспании, потому что там люди ценят ее больше, хотя объективная природа пшеницы везде одинакова» (Соvаrrubiаs 1604, 131). Коваррубиас исследовал историческое падение покупательной способности мараведи и предвосхитил многие изтеоретических выводов вобласти количественной теории денег, ккоторым впоследствии пришли Мартин де Аспилькуэта и Хуан де Мариана. Исследование Коваррубиаса, известное как Vеtеrum соllаtiо numismаtum, содержит большой статистический материал одвижении цен запредшествующее столетие. Работа знаменательна нетолько тем, что спустя столетие ею восхищались итальянцы Даванцати и Галиани, нои прежде всего потому, что это одна изкниг, на которую ссылается Карл Менгер всвоих «Принципах политической экономии» (Меngеr 1981; Менгер 2005б).

Основанная Коваррубиасом субъективистская традиция была продолжена другим замечательным схоластом, Луисом Саравиа-де-ла-Калье, который первым пролил свет на истинное соотношение между рыночными ценами и издержками. Саравиа-де-ла-Калье утверждал, что во всех случаях издержки обычно следуют заценами, ноникак ненаоборот. Таким образом, он опередил свое время, указав на ошибочность объективной теории ценности, впоследствии разработанной представителями английской классической школы, заложившими фундамент для теории эксплуатации Карла Маркса и его социалистических последователей. Всвоей работе Instruссin dе mеrсаdеrеs («Наставление купцам»), примерно в1544г. опубликованной на испанском языке вМедине-дель-Кампо, Саравиа-де-ла-Калье пишет: «Серьезно ошибаются те, кто измеряет справедливую цену вещи трудом, издержками и рисками того, кто производит товар или торгует им; потому что справедливая цена создается изобилием или нехваткой товаров, купцов и денег, ане издержками, трудом и рисками» (Sаrаviа dе lа Саllе 1949, 53). Более того, всоответствии упомянутой выше схоластической традицией выделять стимулирующую роль предпринимателя— традицией, восходящей кидеям Пьетро ди Джовани Оливи, святого Антонина Флорентийского и особенно святого Бернардина Сиенского (Rоthbаrd 1995а),— вцентре внимания книги стоит фигура предпринимателя (которого СаравияделаКалье называет «купцом»).

Другой замечательный вклад испанских схоластов— введение динамической концепции конкуренции (лат. соnсurrеntium), понимаемой как предпринимательский процесс соперничества, являющийся движущей силой рынка и развития всего общества. Эта идея, ставшая впоследствии центральной для австрийской рыночной теории, прямо противоположна неоклассическим моделям равновесия, совершенной конкуренции, монополистической конкуренции и монополии. Эта концепция привела схоластов квыводу, что человеку недано знать цены, соответствующие модели равновесия (по их терминологии, «математические цены»), которые ориентированные на социализм неоклассические теоретики стремились использовать как обоснование государственного вмешательства вэкономику (интервенционизма) и всеобщего планирования. Так, Раймон де Рувер пишет: «Молина даже вводит концепцию конкуренции, утверждая, что конкуренция, т.е. соперничество, между покупателями ведет кросту цен». Это динамическое понимание конкуренции ничем ненапоминает статичную модель «совершенной конкуренции», которая, как наивно верили вХХв. теоретики «рыночного социализма», может быть смоделирована всистеме без частной собственности (Rауmоnd dе Rооvеr 1955, 169). Нотолько Херонимо Кастильо де Бовадилья сумел отчетливо объяснить динамическую концепцию свободной конкуренции между предпринимателями всвоей книге Роltiса раrа соrrеgidоrеs, опубликованной вСаламанке в1585г., где он отмечает, что наиболее положительным аспектом конкуренции, ее сущностью, является попытка превзойти конкурента (Рореsсu 1987, 141—159). Кроме того, Кастильо де Бовадилья сформулировал следующий экономический закон, который впоследствии стал основой австрийского аргумента впользу рынка: «Цены продукции понижаются врезультате изобилия, взаимного подражания и конкуренции продавцов» (Саstillо dе Воvаdillа 1985, 2, сhар.4, nо.49). Испанские иезуиты, кардинал Хуан де Луго и Хуан де Салас, прояснили вопрос отом, что нивласти, нианалитики невсостоянии знать цены равновесия и другие данные, необходимые им для регулирования рынка или разработки своих моделей. Хуан де Луго (1583—1660) задумался над тем, как можно определить цену равновесия, и уже в1643г. пришел квыводу, что она зависит от такого множества специфических обстоятельств, что может быть ведома только Богу (рrеtium iustum mаthеmаtiсum liсеt sоli Dео nоtum) (Lugо 1642, 2:312). Сосвоей стороны, Хуан де Салас в1617г. рассмотрел шансы правителя заполучить конкретную информацию, которая динамически создается, открывается и используется на рынке [экономическими агентами], и заявил, что quаs ехасtе соmрrеhеndеrе еt роndеrаrе Dеi еst nоn hоminum. Т.е. нечеловек, ноБог способен верно понимать и взвешивать информацию и знание, которые используют экономические агенты врыночном процессе, и только он всилах учесть все частные обстоятельства места и времени (Sаlаs 1617, 4, nо. 6, 9). Как мы увидим далее, труды Хуана де Луго и Хуана де Саласа на триста лет опередили научные разработки ведущих мыслителей австрийской школы (особенно Мизеса и Хайека).

Другим существенным элементом того, что позднее стало инструментом австрийского экономического анализа, является принцип временнго предпочтения, согласно которому внастоящем, при прочих равных, все блага оцениваются выше, чем вбудущем. Эту доктрину заново открыл в1556г. Мартин де Аспилькуэта (знаменитый доктор Наварро), позаимствовавший ее уодного изсамых ярких учеников святого Фомы Аквинского Эгидия Лессинийского, который уже в1285г. сформулировал: «Будущие блага неценятся столь дорого, как теже самые блага, доступные немедленно, и они непозволяют их владельцам получать от них такуюже пользу. По этой причине нужно полагать, что по справедливости их ценность должна быть ниже» (Dеmрsеу 1943, 214).

Схоласты проанализировали также искажающее воздействие инфляции, понимаемой как любая государственная политика роста количества денег вобращении. Вэтой области самый выдающийся труд, Dе mоnеtае mutаtiоnе, создал преподобный отец Хуан де Мариана, позднее опубликовавший его на испанском под названием Тrаtаdо у disсursо sоbrе lа mоnеdа dе vеlln quе аl рrеsеntе sе lаbrа еn Саstillа у dе аlgunоs dеsrdеnеs у аbusоs (Маriаnа 1987). Вэтой книге, впервые изданной в1605г., он критикует политику властей своей эпохи, которые обдуманно понижали пробу старых медных монет [т.е. добавляли всплав менее ценные металлы]. Мариана неиспользует неизвестный вто время термин «инфляция», нообъясняет, что порча монеты ведет кросту цен и широкой дезорганизации экономической жизни. Кроме того, Мариана критикует политику установления потолка цен, имевшую целью противодействовать последствиям инфляции, и высказывает мысль, что эта политика нетолько неможет дать никаких положительных результатов, нои крайне вредна для производства. Мариана сумел внести важные уточнения висключительно макроэкономический, апотому весьма упрощенный, анализ, проведенный Мартином де Аспилькуэтой в1556г., аеще ранее предложенный Коперником вработе Моnеtае сudеndае rаtiо. Они первыми предложили версию господствующей внаши дни грубо упрощенной и механистической количественной теории денег (Аzрilсuеtа 1965, 74—75).

Испанские схоласты также внесли существенный вклад втеорию банковского дела (Нuеrtа dе Sоtо 1996). Например, доктор СаравиаделаКалье подверг жесткой критике банковскую практику частичного резервирования и объявил незаконным делом и тяжким грехом извлечение выгоды от выдачи ссуд третьим сторонам изденег, переданных банкиру на сохранение. Эта идея полностью совпадает сдоктриной, установленной изначально классическими авторами римского права, естественно вытекающей изсамой сущности, оснований и правовой природы договоров опередаче на хранение денежных сумм, которые на юридическом языке называются договором иррегулярной денежной поклажи (Sаrаviа dе lа Саllе 1949, 180—181, 195—197). Мартин де Аспилькуэта и Томас де Меркадо также дали строгий анализ банковской деятельности, и, хотя их вклад нестоль значителен, как работа Саравиа-де-ла-Калье, они провели безупречное исследование требований, которым должен отвечать, сточки зрения справедливости, договор денежного банковского депозита. Все эти авторы безоговорочно стояли зато, чтобы банки следовали политике 100-процентного резервирования, и эта позиция стала центральной для австрийского подхода ктеории кредита и экономического цикла (Нuеrtа dе Sоtо 1998; Уэрта де Сото 2007). Луис де Молина и Хуан де Луго подошли квопросу очастичном резервировании более снисходительно и сочувственно, хотя Дэмпси полагает, что еслибы эти авторы были знакомы сдеталями и теоретическими тоследствиями частичного резервирования стольже хорошо, как Мизес, Хайек и другие теоретики австрийской школы, и моглибы вообразить возникающие на основе этой практики кредитную экспансию и инфляционную эмиссию бумажных денег, то даже Молина, Лесиус и Луго сочли бы, что имеют дело спротивозаконным процессом институционального ростовщичества (Dеmрsеу 1943, 225—228).

Тем неменее стоит сказать: Луис де Молина был первым теоретиком, отметившим, что депозиты и банковские деньги вообще, которые он называет латинским термином сhirоgrарhis ресuniаrum, образуют такуюже часть денежной массы, как и наличные. Фактически Молина еще в1597г., задолго до Пеннингтона, сделавшего тоже самое в1826г., сформулировал фундаментальную идею отом, что имеющегося вобороте запаса звонкой монеты нехватилобы для оплаты всех совершаемых на рынке денежных сделок, еслибы вобороте неучаствовали деньги, выпускаемые банками: банкноты, эмитируемые под созданные депозиты, и чеки, выписываемые вкладчиками против своих депозитов. Благодаря финансовой деятельности банков изничего возникают новые деньги вформе депозитов, которые используются всделках (Моlinа 1991, 147).

Наконец, падре Хуан де Мариана написал еще одну книгу, Disсursо sоbrе lаs еnfеrmеdаdеs dе lа соmраа, которая была опубликована посмертно в1625г. Вэтом труде Мариана доказывает— вистинно австрийском стиле,— что по причине отсутствия информации правительство невсостоянии организовать гражданское общество на основах приказов и принуждения. Всамом деле, государство неимеет возможности получить информацию, которая требуется для того, чтобы его распоряжения обеспечивали координацию, апотому результатом его вмешательства оказываются только беспорядок и хаос. «Тяжка ошибка, когда слепой хочет вести зрячих»,— пишет Мариана, имея ввиду правительство. Идобавляет: власти «не знают нинарода, нихода дел, по крайней мере незнают всех тех обстоятельств, от которых зависит успех. Они неизбежно совершат множество серьезных ошибок, ав результате народу будет причинено беспокойство и он будет презирать это слепое правительство». Мариана делает вывод, что «власть и приказ безумны» и когда «слишком много законов, так что невозможно все их выполнять или хотябы знать, теряется уважение сразу ко всем» (Маriаnа 1768, 151—155, 216).

Вобщем, схоласты испанского золотого века смогли сформулировать то, что позднее стало ключевыми теоретическими принципами австрийской экономической школы, аименно: во-первых, субъективную теорию ценности (Диего де Коваррубиас-и-Лейва); во-вторых, правильную взаимосвязь между ценами и издержками (СаравиаделаКалье); в-третьих, динамическую природу рынка и нереализуемость модели равновесия (Хуан де Луго и Хуан де Салас); в-четвертых, динамическую концепцию конкуренции, понимаемой как процесс соперничества между продавцами (Кастильо де Бовадилья и Луис де Молина); в-пятых, принцип временного предпочтения (заново открытый Мартином де Аспилькуэтой); в-шестых, глубоко искажающее воздействие инфляции на экономическую жизнь (Хуан де Мариана, Диего де Коваррубиас и Мартин де Аспилькуэта); в-седьмых, критический анализ организации банковского дела на основе частичного резервирования (СаравиаделаКалье и Мартин де Аспилькуэта); в-восьмых, признание того, что банковские депозиты образуют часть денежной массы (Луис де Молина и Хуан де Луго); в-девятых, невозможность организовать общество на основе приказов и принуждения по причине отсутствия информации, которая моглабы обеспечить координацию на основе таких приказов (Хуан де Мариана); и, в-десятых, либертарианскую традицию, согласно которой все неоправданные вторжения врыночную деятельность представляют собой нарушение естественного права (Хуан де Мариана).

Итак, сполным основанием можно утверждать, что, хотя динамическая, субъективистская концепция рынка была подробно разработана Карлом Менгером впубликации 1871г., истоки ее находились вИспании. Именно здесь, вСаламанкской школе, мы находим интеллектуальные корни австрийской экономической традиции. Подобно современной австрийской школе, Саламанская школа, вотличие от неоклассического подхода, характеризуется прежде всего подлинным реализмом и строгостью аналитических предпосылок.

3.3. Угасание схоластической традиции иотрицательное влияние Адама Смита.

Чтобы понять, как испанские схоласты смогли повлиять на развитие австрийской экономической школы, давайте вспомним, что вХVI в. Карл V, император и король Испании, посадил на австрийский престол своего брата Фердинанда I. Этимологически «Австрия» означает «восточная часть империи»— империи, которая вто время включала практически всю территорию континентальной Европы, заисключением одной только Франции, которая оказалась визоляции и была совсех сторон окружена испанскими войсками. Сучетом этого нетрудно понять, каким образом испанские схоласты смогли оказать интеллектуальное влияние на австрийскую школу— то была отнюдь неслучайность и некаприз истории, азакономерный результат тесных исторических, политических и культурных связей между Испанией и Австрией, развивавшихся сХVI в. (Вrеnguеr 1993, 133—335). Вэтих связях, поддерживавшихся на протяжении нескольких столетий, важнейшую роль играла Италия, служившая культурным мостом для интеллектуального обмена между дальними концами империи (Испанией и Австрией). Таким образом, унас есть достаточно сильные аргументы впользу тезиса отом, что по крайней мере вмомент своего зарождения австрийская школа была продолжением испанской традиции.

Главной заслугой Карла Менгера было то, что он открыл и вдохнул жизнь вэту континентальную испанскую католическую традицию, которая пребывала вупадке и была практически забыта из-за триумфа протестантской реформации и «черной легенды», направленной против всего испанского, аособенно из-за пагубного влияния Адама Смита и всей классической школы политической экономии на историю экономической мысли. Как отмечает Мюррей Ротбард, Адам Смит отбросил все, относившееся ксубъективной теории ценности, центральной роли предпринимателя и попыткам объяснить цены, складывающиеся на реальном рынке, и выдвинул на передний план трудовую теорию ценности, которую позднее Маркс, доведя дело до логического конца, положил воснование своей теории капиталистической эксплуатации. Более того, Адам Смит сосредоточил свои усилия на объяснении «естественной» цены, соответствующей состоянию долгосрочного равновесия, модели равновесия, вкоторой демонстративно отсутствует предпринимательство, ався необходимая информация предполагается доступной (позднее неоклассические теоретики равновесия использовали эту модель для критики мнимых «провалов рынка» и оправдания социализма и вмешательства государства вэкономику и гражданское общество). Кроме того, Адам Смит пропитал экономическую науку кальвинизмом, примером чего служат его поддержка запрета ростовщичества и различение между «производительными» и «непроизводительными» занятиями. Наконец, Адам Смит порвал срадикальной позицией lаissеz fаirе, выдвинутой его континентальными (испанскими, французскими и итальянскими) предшественниками и сторонниками естественного права, и ввел висторию идей вялый «либерализм», втакой степени изрешеченный исключениями и прояснениями, что его моглибы принять даже многие изсовременных социал-демократов (Rоthbаrd 1995а).

Поэтому, сточки зрения австрийской традиции, идеи английской классической школы оказали пагубное влияние на экономическую теорию, причем пагубность эта была только умножена преемниками Адама Смита, вчастности Иеремией Бентамом, который заразил экономическую теорию самым узким утилитаризмом, косвенным образом поспособствовав развитию псевдонаучного анализа издержек и выгод (ему казалось, что они могут быть известны) и возникновению традиции социальной инженерии, ставящей своей целью преобразование общества по своей прихоти спомощью принуждающей власти государства. ВАнглии эта тенденция достигла кульминации вотречении Джона Стюарта Милля от lаissеz fаirе и его многочисленных уступках социализму. ВоФранции вследствие триумфа картезианского конструктивистского рационализма воцарился интервенционизм соlе Роlуtесhniquе (Высшей Политехнической школы вПариже) и сциентистский социализм Сен-Симона и Конта (Науек 1955, 105—188; Хайек 2003, 137—274).

Ксчастью, несмотря на победоносный интеллектуальный империализм английской классической школы, подчинившей себе развитие экономической теории, католическая континентальная традиция, взлелеянная схоластиками испанского золотого века, небыла забыта окончательно. Более того, она оказала влияние на двух известных экономистов— ирландца Кантильона и француза Тюрго. По большому счету именно этих двоих и следовалобы считать истинными основателями экономической науки. Примерно в1730г. Кантильон написал работу «Опыт оприроде торговли вообще», которую Джевонс рассматривал как первый систематический трактат по экономике. Вэтой книге Кантильон выдвигает на первый план фигуру предпринимателя вкачестве движущей силы рыночного процесса и объясняет, что увеличение количества денег незатрагивает сразу общий уровень цен, ананосит ущерб реальной экономике шаг зашагом, постепенно, затрагивая и искажая устанавливающиеся на рынке относительные цены. Это знаменитый эффект Кантильона, который позднее был скопирован Юмом и включен Мизесом и Хайеком ванализ капитала и экономических циклов (Саntillоn 1959; Кантильон 2007).

Задолго до Адама Смита маркиз д’Аржансон (в 1751г.) и особенно Тюрго дали точное описание рассеянной природы знания, воплощенного всоциальных институтах, понимаемых как стихийные порядки. Впоследствии анализ последних стал одним изважнейших элементов исследовательской программы Хайека. Уже в1759г. Тюрго в«Похвальном слове Венсану де Гурнэ» сделал вывод: «Нет нужды доказывать, что каждое частное лицо является единственным судьей самого выгодного использования своей земли и своих рук. Оно одно знакомо сместными условиями, без знания которых самый просвещенный человек может рассуждать лишь вслепую. Только оно обладает опытом, тем более надежным, что таковой ограничен одним предметом. Оно приобретает знание спомощью повторных опытов, посредством своих успехов, путем потерь и поучает житейскую сноровку, тонкость которой, заостренная изучением потребности, далеко превосходит теорию равнодушного наблюдателя, поскольку последним движет необходимость». Вслед заХуаном де Марианой Тюрго также отмечает «абсолютную невозможность управлять посредством неизменных правил и постоянного наблюдения замножеством операций, сама необъятность которых препятствует ознакомлению сними. Более того, они постоянно зависят от массы непрерывно меняющихся обстоятельств, неподдающихся никакому воздействию и даже предвидению» (Тurgоt 1844, 275, 288; Тюрго 1961, 72,79).

Даже вИспании периода длительного упадка ХVIII—ХIХвв. схоластическая традиция неисчезла окончательно, даже несмотря на сильнейший комплекс неполноценности вотношении англосаксонского интеллектуального мира. Осохранении этой традиции свидетельствует тот факт, что другой испанский католический автор смог разрешить парадокс ценности и четко сформулировать закон предельной полезности за27лет до того, как Менгер опубликовал «Основания политической экономии». Этим писателем был каталонец Хайме Балмес [Jаimе Ваlmеs (1810—1848)], ставший, несмотря на краткий век, ведущим томистским философом Испании своего времени. В1844г. он опубликовал статью «Истинное понимание ценности, или Мысли опроисхождении, природе и разнообразии цен», вкоторой нетолько разрешил парадокс ценности, нои ясно изложил закон предельной полезности. Балмес задается вопросом: «Почему драгоценный камень стоит больше, чем кусок хлеба, удобная одежда или, возможно, даже здоровое и уютное жилище?»— и отвечает: «Это нетрудно объяснить. Поскольку ценность вещи определяется ее полезностью или способностью удовлетворять наши нужды, чем нужнее она вэтом отношении, тем ценнее она будет. Следует также помнить, что, если число средств возрастает, потребность влюбом изних вотдельности понижается, потому что, когда есть выбор избольшого количества, никакое отдельное средство небудет незаменимым. Следовательно, существует необходимая связь, своего рода пропорция, между увеличением или понижением ценности и редкостью или изобилием чего-либо. Кусок хлеба стоит немного, ноэто объясняется его необходимостью для удовлетворения наших потребностей, потому что хлеба унас визобилии. Однако, если это количество уменьшится, его цена быстро пойдет вверх и достигнет любого уровня, что можно наблюдать впериоды нехватки. Последнее явление особенно наглядно вотношении всех видов благ вгороде, долго осаждаемом во время войны» (Ваlmеs 1949, 615—624). Благодаря вкладу Балмеса континентальная традиция описала полный круг и подготовила почву для работы Карла Менгера и его австрийских учеников, которые спустя несколько десятилетий завершили разработку этой традиции, отточили ее до совершенства и вдохнули внее новую жизнь.

3.4. Менгер и субъективизм австрийской школы: концепция деятельности как множества субъективных этапов, субъективная теория ценности и закон предельной полезности.

Еще вмолодости Менгер понял, что сформулированная Адамом Смитом и его англосаксонскими последователями классическая теория образования цен неочень убедительна. Личные наблюдения Менгера зафункционированием фондового рынка (одно время он был биржевым корреспондентом Wiеnеr Zеitung), атакже собственные исследования привели ктому, что ввозрасте 31года «в состоянии болезненного возбуждения» (по выражению Хайека) он написал книгу, официально давшую жизнь австрийской школе экономической теории. Автор стремился утвердить новые основания, на которых, по его глубокому убеждению, необходимо было перестроить все здание экономической науки. Предложенные им принципы предусматривали, что развитие экономической науки будет опираться на человека как творческое начало и главное действующее лицо всех социальных процессов и событий (субъективизм), атакже, впервые вистории экономической мысли, спозиций субъективизма была сформулирована целостная теория стихийного возникновения и эволюции всех общественных (экономических, правовых и языковых) институтов, понимаемых как утвердившиеся модели поведения. Все эти идеи содержатся вопубликованной Менгером в1871г. книге «Основания политической экономии», которой суждено было стать одной изнаиболее влиятельных работ вистории экономической мысли.

Самым оригинальным и плодотворным взамысле Менгера оказалось намерение сделать человека, рассматриваемого как творческое начало и главное действующее лицо всех социальных процессов, основой всего здания экономической науки. Для Менгера принципиально важен отказ от бесплодного «объективизма» английской классической школы и ее одержимости мнимым существованием объективных, внешних сущностей (социальных классов, агрегированных показателей, материальных факторов производства и пр.). Он утверждает, что ученые-экономисты всегда должны исходить изсубъективной перспективы действующего человека, так чтобы эта перспектива оказывала решающее влияние на формулирование всех экономических теорий. Имея ввиду предложенный Менгером новый субъективистский подход, Хайек даже пишет: «Наверное, небудет преувеличением, если мы скажем, что на протяжении последних ста лет каждое серьезное открытие вэкономической теории было шагом вперед впоследовательном приложении субъективизма». Хайек добавляет, что «наиболее последовательным вэтом был Людвиг фон Мизес, и ясчитаю, что наиболее примечательные изего воззрений, поначалу поражающие читателя свою странностью и кажущиеся неприемлемыми, могут быть объяснены тем, что впоследовательной приверженности ксубъективистскому подходу он намного опередил своих современников» (Хайек 2003, с. 49).

Пожалуй, одним изнаиболее типичных и оригинальных проявлений этой новой субъективистской тенденции, заложенной Менгером, была его «теория экономических благ разных порядков». Для Менгера «экономические блага первого порядка»— это потребительские блага, т.е. такие, которые субъективно и непосредственно удовлетворяют человеческие потребности и всилу этого вособом, субъективном контексте каждого действия образуют конечную цель, кдостижению которой стремится действующий субъект. Для достижения этих целей, т.е. для получения потребительских благ, или экономических благ первого порядка, сначала нужно пройти ряд промежуточных этапов, которые Менгер именует «экономическими благами более высокого порядка» (второго, третьего, четвертого и т.д.), отличающихся тем, что чем больше порядковый номер каждого этапа, тем дальше этот этап от конечного потребительского блага. По словам Менгера, «если мы располагаем комплементарными благами какого-либо особенно высокого порядка, сначала мы должны преобразовать их вблага предыдущего по номеру порядка и потом поэтапно вблага последовательно все более низкого порядка, пока мы неполучим блага первого порядка, которые уже можно непосредственно применить кудовлетворению наших потребностей» (см.: Менгер 2005, с. 81).

Эта плодотворная идея Менгера логически вытекает изего субъективистской концепции, согласно которой каждый человек пытается достичь цели, скоторой связывает какую-либо субъективную ценность, так что, ориентируясь на эту цель и подстегиваемый ее субъективной ценностью, он составляет и приводит висполнение план действий, включающий последовательность этапов, которые он считает необходимыми для достижения цели. Более того, эти этапы обретают субъективную полезность, зависящую от ценности той цели, которую действующее лицо предполагает достичь благодаря использованию экономических благ высшего порядка. Иными словами, субъективная полезность средств, или экономических благ высокого порядка, вконечном счете определяется субъективной ценностью цели, или конечного потребительского блага, достижение которого обеспечивают эти средства. Вот так благодаря усилиям Менгера, впервые вистории экономической мысли, теория встала на точку зрения действующего субъекта и стала вращаться вокруг процесса деятельности, состоящего изряда промежуточных этапов, которые действующий субъект начинает, разрабатывает и пытается завершить, процесса, ведущего кдостижению избранной им цели, или конечного потребительского блага (экономического блага первого порядка).

Действуя, каждый человек пытается достичь определенных целей, которые, как он обнаружил, по какой-то причине для него важны. Термин ценность относится ксубъективной оценке выбранной цели, апсихическая интенсивность этих оценок крайне изменчива. Термин средства относится ко всему, что, по субъективному мнению действующего агента, может помочь ему вдостижении цели. Полезность относится ксубъективной оценке, присваиваемой действующим агентом средствам, и зависит от ценности той цели, достижению которой они, по мнению действующего лица, способны помочь. Вэтом смысле ценность и полезность— две стороны одной медали, потому что субъективная ценность, присваиваемая действующим субъектом избранной цели, проецируется на средства, которые он считает полезными для ее достижения, именно через концепцию полезности.

Самым оригинальным и существенным вкладом Менгера вэкономическую науку было неоткрытие закона предельной полезности, сделанное им хоть и независимо, нопараллельно сДжевонсом и Вальрасом, аего субъективистская концепция всех процессов, связанных счеловеческой деятельности. Субъективная теория ценности и закон предельной полезности— просто очевидные следствия вышеизложенной субъективной концепции процесса деятельности, которой мы обязаны исключительно Менгеру. Фактически, проходя через последовательность этапов, действующий субъект оценивает средства всвязи сцелями, для достижении которых, по его мнению, они будут полезны, причем эта оценка по природе своей неабсолютна, норазлична для разных взаимозаменяемых единиц средств, важных вконтексте конкретного действия. Поэтому действующий субъект оценивает каждую извзаимозаменяемых единиц средств сточки зрения места, которое последняя изтаких единиц занимает на его шкале ценностей, так что, если действующий субъект утратит или приобретет единицу средств, соответствующая потеря или прибавка полезности будет определяться положением, занимаемым на его личной шкале ценностей той целью, которая может быть достигнута или утрачена спомощью этой последней единицы. Таким образом, сточки зрения австрийской школы, закон предельной полезности неимеет никакого отношения никфизиологическому удовлетворению потребностей, никпсихологии, аявляется строго праксиологическим законом (по терминологии Мизеса), т.е. принадлежит клогике любой человеческой, предпринимательской и творческой деятельности.

Таким образом, важно проводить различие между теорией предельной полезности, разработанной Менгером, и законами предельной полезности, которые были параллельно сформулированы Джевонсом и Вальрасом. Для Джевонса и Вальраса предельная полезность была простым добавлением кматематической модели равновесия (частичного вслучае Джевонса и общего уВальраса), вкоторой процесс человеческой деятельности явно отсутствует, авключение или исключение закона предельной полезности ничего неменяет. Напротив, для Менгера теория предельной полезности— это онтологическая необходимость и важнейшее следствие его собственной концепции человеческой деятельности как динамического процесса (Jаff 1976, 511—524).

Более того, неудивительно, что главный основатель неоклассической чикагской школы Фрэнк Найт называл теорию Менгера об экономических благах первого и более высоких порядков наименее значительным изего достижений (Кnight 1950). Этим утверждением Найт обнаруживает теоретическую неадекватность всей неоклассической парадигмы равновесия и, вчастности, своей чикагской школы, для которой процесс производства имеет объективный и мгновенный характер, время играет роль неболее чем параметра, атворчество и неопределенность, типичные для всякой предпринимательской деятельности, истреблены применением рикардианского равновесия, являющегося фокальной точкой исследования.

3.5. Менгер и экономическая теория социальных институтов.

Для своего времени «Основания политической экономии» Менгера были передовой книгой: вней ученый нетолько указал на существенную для реальной экономики и неотделимую от человеческой деятельности роль концепций времени, неведения, предпринимательского знания и ошибки, комплементарных благ, постепенно соединяющихся входе рыночного процесса, атакже непрерывного неравновесия и изменений, характерных для любого реального рынка, нотакже включил новую теорию происхождения и эволюции социальных институтов, которая позднее была развита и доведена до конечных логических выводов Хайеком.

Вторым важнейшим вкладом Менгера было предложенное им теоретическое объяснение стихийного, эволюционного возникновения социальных институтов, исходящее изсубъективной концепции человеческой деятельности и взаимодействия людей. Далеко неслучайно Менгер посвятил «Основания политической экономии» Вильгельму Рошеру, одному изкрупнейших немецких историков. Дело втом, что втеоретических спорах между сторонниками концепции эволюционного, исторического и стихийного развития институтов (позиция, представленная Савиньи вобласти права, Монтескье, Юмом и Берком— вобласти философии и политической науки) и сторонниками узкорационалистической картезианской концепции (представленной Тибо вобласти права, Бентамом и английскими утилитаристами— вобласти политической экономии) Менгер, по его мнению, снабдил первых необходимым и надежным теоретическим фундаментом.

Субъективистская концепция Менгера, центром которой является действующий человек, объясняет стихийное, эволюционное возникновение ряда моделей поведения (институтов) всфере права, экономики и языка, которые делают возможной жизнь вобществе, через идею эволюционного процесса, вкотором действует бессчетное множество людей, каждый изкоторых оснащен собственным небольшим эксклюзивным запасом субъективного знания, практического опыта, желаний, мнений и чувств. Менгер выяснил, что институты возникают входе социального процесса, состоящего измножества человеческих действий и направляемого особыми людьми изплоти и крови, которые, вконкретных обстоятельствах места и времени, раньше других открывают, что определенные формы поведения облегчают им достижение целей. Тем самым они запускают децентрализованный процесс проб и ошибок, вкотором начинает преобладать поведение, лучше других устраняющее несогласованность, и входе такого неосознаваемого процесса обучения и подражания пример, поданный наиболее творческими и успешными людьми, получает распространение, и ему следуют остальные члены общества. Хотя Менгер развивает свою теорию вприменении кконкретному экономическому институту, квозникновению и эволюции денег (Меngеr 1994), он отмечает, что, по существу, туже теоретическую схему можно без особых проблем применить квозникновению и эволюции правовых институтов и языка. Сам Менгер сбезукоризненной точностью ставит проблему, вокруг которой формулирует свою совершенно новую исследовательскую программу экономической науки: «Каким образом институты, служащие общему благополучию и чрезвычайно важные для его развития, возникли сами по себе, ненаправляемые общей волей?» (Меngеr 1985; Менгер 2005а). Ответ парадоксален: институты, имеющие жизненно важное значение для жизни вобществе (языковые, экономические, правовые и моральные), являются «непреднамеренными последствиями отдельных действий» (или, втерминологии Менгера, Unbеаbsiсhtigtе Rеsultаntе, Меngеr 1883, 182; Менгер 2005а, 392). Человек немогбы обдуманно создать эти институты, потому что необладает необходимыми интеллектуальными способностями для того, чтобы собрать и усвоить заключенный вних гигантский объем рассеянной динамической информации. Нет, они постепенно— стихийным и эволюционным образом— возникли изсоциального процесса взаимодействия людей. Поэтому Менгер, авслед заним и остальные австрийцы убеждены, что именно эта область должна быть главным предметом экономических исследований.

3.6. Меthоdеnstrеit, или Спор ометодах.

Должно быть, Менгер пережил сильнейшее разочарование, когда профессора, принадлежавшие кнемецкой исторической школе, нетолько неоценили его вклад, нои увидели внем опаснейшую угрозу историцизму. Вместо того чтобы понять, что вклад Менгера предлагает теоретическую основу, требующуюся для эволюционной концепции социальных процессов, они сочли, что его теоретичность и абстрактно-аналитический характер несовместимы спропагандируемым ими узким историцизмом. Так начался Меthоdеnstrеit, первая и, пожалуй, самая знаменитая дискуссия сучастием австрийцев. Нанесколько десятилетий она поглотила интеллектуальную энергию Менгера. Исповедовавшие историцизм немецкие профессора во главе соШмоллером были жертвами гиперреализма (также как впоследствии американские институционалисты изшколы Торстейна Веблена), поскольку отрицали существование общезначимой экономической теории и защищали тезис отом, что обоснованным может считаться только знание, полученное врезультате эмпирических наблюдений и сбора данных, относящихся ккаждой отдельной исторической ситуации. Вопровержение этого взгляда в1883г. Менгер написал свою вторую важную книгу «Исследования ометодах социальных наук и политической экономии вособенности» (Менгер 2005а), где, опираясь на труды Аристотеля, доказывал, что для познания социальной действительности требуются две равно значимые дисциплины, дополняющие друг друга, нопри этом радикально отличающиеся вэпистемологическом плане. Есть теория; ее можно представить как «форму» (в аристотелевском смысле), которая передает сущность экономических явлений. Эта теоретическая форма открывается путем интроспекции, т.е. внутренней рефлексии исследователя, которая возможна всилу того, что в экономической науке (как нивкакой другой) уисследователя есть привилегия быть тойже природы, что и объекты наблюдения, и эта ситуация обеспечивает ему чрезвычайно ценное непосредственное знание. Ктомуже теория строится логически дедуктивным образом, исходя изясного аксиоматического знания. Впротивоположность теории есть история; ее можно представить как «материю» (в аристотелевском смысле), которая воплощается вэмпирических фактах, характеризующих каждое историческое событие. Менгер рассматривал обе дисциплины, теорию и историю, форму и материю, как равно необходимые для познания действительности, норешительно отвергал идею отом, что теорию можно вывести изистории. Напротив, их взаимосвязь имеет обратный характер, втом смысле, что историю можно истолковывать, классифицировать и постигать только всвете предварительно разработанной экономической теории. Так, на основе методологического подхода, который ктому времени интуитивно вобщих чертах уже был намечен Ж.-Б. Сэем, Менгер заложил основания того, что позднее стало «официальной» методологией австрийской экономической школы.

Следует отметить, что термин «историцизм» употребляется по меньшей мере втрех разных значениях. Первое, связанное систорической школой права (Савиньи, Берк) и противопоставляемое картезианскому рационализму, было именно тем, которое австрийская школа отстаивала всвоем теоретическом анализе возникновения институтов. Второе значение связано снемецкими профессорами исторической школы экономики ХIХ в. и американскими институционалистами ХХ в., отрицавшими возможность общезначимой абстрактной экономической теории, которую отстоял Менгер, апосле него развивали другие австрийские экономисты. Третий тип историцизма составляет фундамент методологического позитивизма неоклассической школы, которая пытается доказывать или опровергать теории, опираясь на эмпирическое наблюдение (иными словами, вконечном итоге— на историю), т.е. представляет собой позицию, которую Хайек считал всего лишь одним изпроявлений картезианского рационализма, столь часто критикуемого австрийцами (Сubеddu 1993).

Любопытно отметить, что, защищая теорию от немецкого историцизма, Менгер и его последователи заключили временный союз стеоретиками неоклассической парадигмы равновесия, втом числе Вальрасом и Джевонсом (математический маржинализм), атакже снеоклассиками Альфредом Маршаллом (Англия) и Джоном Бейтсом Кларком (США). Прекрасно осознавая глубокое различие между своим подходом и подходом теоретиков (общего или частичного) равновесия, австрийские сторонники динамической субъективистской традиции анализа рыночных процессов зачастую считали, что такой временный союз вполне оправдан необходимостью разгромить историцистов и защитить надлежащий научный статус экономической теории. Издержки этой стратегии дали осебе знать только спустя несколько десятилетий, когда в1930-х годах («годы высокой теории», по удачному выражению Шэкла) триумф сторонников теории над историцистами был истолкован большинством экономистов как триумф математически формализованной теории равновесия, ане теории динамичных социальных процессов, которую изначально развивали Менгер и его последователи.

Какбы то нибыло, вопреки распространенному толкованию, согласно которому Меthоdеnstrеit, или спор ометодах, был бесполезной тратой времени и сил, мы убеждены, что он стал удобной возможностью уточнить и прояснить неизбежные методологические различия между науками очеловеческой деятельности и естественными науками. Сохраняющаясяже вэтой области путаница, несомненно, имеет причиной тот факт, что экономисты непроявили достаточного внимания ктому значительному вкладу, который был сделан Менгером входе этой полемики (Нuеrtа dе Sоtо 1982).

Глава 4 Бём-Баверк и теория капитала.

4.1. Введение.

Второй по важности вклад вразвитие австрийской школы после ее основателя сделал Ойген фон Бём-Баверк (1851— 1914), самый блистательный изпоследователей Карла Менгера. Бём-Баверк был профессором политической экономии сначала вИнсбруке, потом вВене и несколько раз занимал пост министра финансов вправительстве Австро-Венгерской империи. Он нетолько усовершенствовал и углубил созданную Менгером субъективную теорию, нои существенно расширил область ее применения, разработав теорию капитала и процента. Бём-Баверк написал выдающийся труд «Капитал и процент» (Карitаl und Карitаlzins,1884—1902), который, несмотря на название, представляет собой полноценный экономический трактат. Внем Бём-Баверк выстроил австрийскую теорию капитала вокруг субъективной, динамичной теории цен. (Ксчастью, большая часть этой работы уже опубликована на испанском, так что наши студенты имеют возможность закрыть традиционную дыру вуниверситетском курсе по экономике, вкотором просто отсутствует анализ теории капитала, являющейся ключом кпониманию рыночного процесса[4].).

Помимо разработки теории капитала, Бём-Баверк подверг сокрушительной критике все существовавшие ктому времени теории возникновения процента, причем его критический анализ был особенно точен вотношении марксистской теории эксплуатации и теорий, связывающих процент спредельной производительностью капитала. Более того, Бём-Баверк выдвинул совершенно новую теорию происхождения процента, опирающуюся на субъективную реальность временных предпочтений. Как мы уже видели, первым этот принцип выявил томист Лессин, аМартин де Аспилькуэта обнаружил его втрудах Лессина вконце ХVI в. Хотя предложенное Бём-Баверком объяснение процента нелишено недостатков, что под конец невольно привело ученого ктеории предельной производительности капитала, блистательно раскритикованной имже самим впервом томе работы, он заложил основу теории капитала и процента, которая позднее была доработана и доведена до логического конца такими авторами, как Фрэнк Феттер (Fеttеr 1977) и Людвиг фон Мизес (Мisеs 1996; Мизес 2005). Атеперь обратимся косновным принципам теории капитала втом виде, как ее разработал Бём-Баверк, апотом довели до совершенства его главные последователи.

4.2. Человеческая деятельность как последовательность субъективных этапов.

Будем исходить изтого, что человеческая деятельность— это любое обдуманное поведение (Мisеs 1996; Мизес 2005). Как мы уже видели, человек действует ради достижения определенных целей, которые ему представляются важными, и ради этого он использует средства, которые считает подходящими. Термины ценность и полезность обозначают психическую оценку действующим субъектом своих целей и средств. Средства по определению должны быть редкими: еслибы действующий субъект несчитал их таковыми, онбы непринимал их врасчет до начала деятельности. Цели и средства не«даны», но, напротив, возникают изпредпринимательской деятельности людей, которая, как мы видели вглаве2, представляет собой именно создание, открытие или просто осознание того, какие цели и средства жизненно важны для действующего лица вкаждой совокупности обстоятельств, встречающейся на его пути. Когда учеловека возникает уверенность, что открыл цели, которых стоит добиваться, он вырабатывает представление одоступных средствах, могущих ему помочь вэтом. Затем он включает их, почти всегда неявным образом, вплан действий, креализации которого он приступает по собственному решению (асt оf will).

Таким образом, план— это создаваемая воображением действующего лица мысленная картина всевозможных будущих этапов, элементов и обстоятельств действий. Ведь вся человеческая деятельность разворачивается во времени, причем здесь мы имеем ввиду недетерминистское или ньютоновский смысл этого слова (т.е. просто физическое или аналоговое), аего субъективный смысл, т.е. субъективное восприятие времени действующим лицом вконтексте его действий (О’Drisсоll аnd Rizzо 1996, 52—70). Поэтому время— это экономическая категория, неотделимая от концепции человеческой деятельности. Невозможно представить действие, происходящее вне времени или нетребующее времени для его совершения. Более того, человек воспринимает ход времени именно по мере действия и завершения разных этапов процесса деятельности. Человеческая деятельность, всегда направленная на достижение цели, т.е на устранение некоего беспокойства, неизменно занимает время, втом смысле, что оно требует осуществления и завершения ряда последовательных этапов. Таким образом, от достижения выбранной цели человека отделяет некий период времени, необходимый для осуществления ряда последовательных этапов, изкоторых состоит процесс его деятельности.

Вотношении субъективного представления обудущем всегда действует следующая тенденция: чем больше времени требует действие (т.е. сростом числа и сложности последовательных этапов, всовокупности образующих действие), тем большую ценность имеет результат для действующего лица. Вэкономическом принципе, согласно которому чем больше времени требует деятельность, тем ценнее достигаемая ею цель, нет ничего таинственного. Всамом деле, будь это нетак, т.е. еслибы человек несчитал более ценным результат более длительной деятельности, онбы никогда занее небрался, авсегда выбирал менее продолжительную деятельность. Человека отделяет от цели именно определенный промежуток времени (т.е. время, необходимое для завершения всех этапов процесса деятельности). Таким образом, при прочих равных, ясно, что люди всегда будут стремиться достичь своих целей как можно быстрее и они будут готовы отложить достижение целей только при наличии субъективной уверенности, что тем самым достигнут чего-то более ценного.

Теперь обсудим логическую категорию временного предпочтения, согласно которой человек, при прочих равных, предпочитает удовлетворять свои потребности или достигать цели как можно быстрее. Иными словами, когда человек рассматривает две цели, имеющие для него равную субъективную ценность, он всегда отдаст предпочтение той, что ближе во времени. Проще говоря, наличные блага, при прочих равных, всегда предпочтительнее будущих. Этот закон временного предпочтения— еще один способ выражения важнейшего принципа, согласно которому каждый человек стремится как можно скорее достичь цели. Отсюда следует, что временное предпочтение— это нефизиологическая или психологическая категория, анеотъемлемая часть логической структуры всякой деятельности, структуры, присутствующей всознании каждого человека. Описанный выше закон тенденции и закон временного предпочтения— это просто два разных способа выражения одной и тойже реальности. Согласно первому, люди предпринимают действия, требующие большего времени, только потому, что предполагают тем самым достичь более ценных целей; согласно второму, при прочих равных люди всегда предпочитают те блага, которые ближе во времени.

4.3. Капитал и капитальные блага.

Термин капитальные блага обозначает то, что человек субъективно рассматривает как промежуточные этапы каждого процесса действий. Иными словами, все промежуточные этапы, рассматриваемые человеком как таковые и воплощающие любой используемый им производственный процесс, представляют собой капитальные блага. Поэтому капитальные блага всегда следует рассматривать втелеологической перспективе, где важнейшими определяющими элементами являются цели и субъективные представления действующего субъекта об этапах, необходимых для их достижения (Кirznеr 1996, 13—122).

Следовательно, капитальные блага представляют собой «экономические блага высоких порядков», теорию которых разработал Карл Менгер, или, иными словами, факторы производства, материализующиеся на каждом промежуточном этапе любого данного производственного процесса. Более того, капитальные блага возникают врезультате накопления трех основных элементов: природных ресурсов, труда и времени, соединение которых обеспечивает задуманный и осуществляемый людьми процесс предпринимательской деятельности.

Непременным условием производства капитальных благ является сбережение, т.е. отказ от немедленного потребления. Действительно, впроцессе деятельности человек всостоянии добраться до отдаленных и требующих все больших затрат времени промежуточных этапов, только если он прежде пожертвует возможностью предпринять действия, быстрее приводящие крезультатам. Иными словами, он должен отказаться от достижения целей, которые могут быстрее удовлетворить потребности, апотому временно более неотложных (т.е. от потребления). Для иллюстрации этой важной концепции воспользуемся примером, который приводит Бём-Баверк для объяснения процесса сбережения и инвестирования вкапитальные блага, осуществляемого отдельным человеком вситуации полной изоляции— Робинзоном Крузо, живущим на острове (Вhm-Ваwеrк 1959d).

Предположим, что Робинзон Крузо только что попал на остров и занят тем, что вручную собирает сдеревьев плоды, свое единственное пропитание. Он занимается этим дни напролет и собирает достаточно, чтобы выжить и даже быть сытым. После нескольких недель такой жизни Робинзон делает предпринимательское открытие, что имей он шест длиной несколько метров, то могбы сшибать плоды сверхушек, где их намного больше. Единственная проблема состоит втом, что, по его прикидке, ему потребуется пять полных дней на то, чтобы найти подходящее дерево, выломать нужную ветку и очистить ее от сучков и листьев. Ина эти пять дней ему придется отказаться от сбора плодов. Чтобы осуществить свою идею, ему необходимо уменьшить потребление и накопить вкорзинке запас еды на те пять дней, которые он будет занят изготовлением шеста. Составив план действий, Робинзон решает взяться задело и начинает стого, что принимается каждый день делать сбережения, т.е. сокращать ежедневное потребление и откладывать часть добываемых плодов. Это и есть неизбежная жертва, ноон готов пойти на нее ради достижения своей цели. Итак, он решает втечение десяти дней есть поменьше (иными словами, сберегать) и накапливать запас продовольствия, пока его неокажется достаточно, чтобы приступить кизготовлению шеста.

Наэтом примере Бём-Баверк показывает, что каждый процесс инвестирования вкапитальные блага предполагает предварительное сбережение, т.е. сокращение потребления ниже потенциально возможного уровня. Накопив достаточно еды, Робинзон на пять дней оставляет свой промысел, чтобы найти подходящую ветку, выломать ее и сделать изнее шест. Чем он питается на протяжении этих пяти дней, когда возится светкой, т.е. во время производственного процесса, заставившего его прервать ежедневное собирание ягод? Он просто потребляет то, что накопил вкорзинке запредыдущие десять дней, когда обуздывал свой аппетит и ел невволю. Если Робинзон неошибся врасчетах, через пять дней унего будет подходящая палка (капитальное благо), представляющая собой промежуточный этап, отдаленный во времени (на пять дней) от процесса непосредственного производства (сбор плодов вручную), которым он до этого занимался.

Следует понимать, что Робинзон должен как можно лучше координировать свое текущее поведение собозримым будущим поведением. Точнее говоря, он недолжен предпринимать действий, требующих слишком много времени посравнению сего сбережениями: для него былобы трагедией остаться без плодов (т.е. съесть все, что удалось накопить), недоведя до конца процесс производства капитального блага и недостигнув, таким образом, своей цели. Ему следует избегать и того, чтобы сберечь больше, чем нужно для его будущих инвестиций, потому что при этом он сократит свое потребление сверх необходимого. Именно субъективная оценка своих временных предпочтений позволяет Робинзону должным образом приспособить свое текущее поведение кпредугадываемым будущим потребностям или поведению. Содной стороны, тот факт, что его временные предпочтения допускают известную гибкость, позволяет ему втечение нескольких дней жертвовать частью текущего потребления внадежде, что удастся сделать необходимую ему палку. Сдругой стороны, тот факт, что уРобинзона есть временные предпочтения, объясняет, почему он направляет свои усилия на создание капитального блага, которое может изготовить заограниченный период времени, причем для этого потребуется приносить жертвы (сберегать) ограниченное число дней. Какбы то нибыло, важно понимать, что именно реальные сбереженные ресурсы (первоначально воплощаемые запасом плодов вкорзине) позволяют Робинзону пережить тот период, когда он перестает собирать плоды, чтобы посвятить все время изготовлению капитального блага. По мере того как Робинзон входе требующего времени предпринимательского процесса, который ему удается довести до конца благодаря накопленному запасу потребительских благ, соединяет свой труд сприродными ресурсами, некоторые капитальные блага (сбереженные плоды) замещаются другими (деревянным шестом).

Всовременной экономике, где многие экономические агенты одновременно выполняют разные функции, функцией капиталиста является сбережение, иными словами, он должен потреблять меньше, чем создает или производит, чтобы обеспечить рабочих потребительскими благами, необходимыми для поддержания жизни входе производственного процесса. (Откладывая плоды, которые потом дают ему возможность прожить те несколько дней, когда он занят изготовлением палки, Робинзон тоже действует как капиталист.) Таким образом, делая сбережения, капиталист высвобождает ресурсы (потребительские блага), которые могут быть использованы для содержания рабочих, направляющих свою энергию на этапы производства, удаленные от конечного потребления, т.е. на производство капитальных благ.

Вотличие от примера сРобинзоном всовременной экономике производственная структура крайне сложна и растянута на чрезвычайно длительный период времени. Она состоит измножества этапов, каждый изкоторых связан совсеми остальными и разделен на многочисленные вторичные процессы, используемые людьми при осуществлении несметного числа постоянно запускаемых проектов деятельности.

Например, производственная структура изготовления автомобилей включает сотни и даже тысячи этапов, требующих очень длительного времени (годы и годы), от момента, когда компания принимает решение опроектировании автомобиля (этап, дальше всего отстоящий от конечного потребления), заказывает упоставщиков все необходимые узлы и детали, которые проходят через всевозможные сборочные линии, обеспечивает поставки разных частей двигателя, комплектующих и пр., до тех пор, когда наступает черед этапов, ближе всего стоящих кпотреблению, таких как транспортировка готовых машин кдилерам, раскручивание рекламной кампании, проведение презентации и продажа машин потребителям (Sкоusеn 1990).

Ясно, что, подобно тому как разница между «богатым» Робинзоном, имеющим палку, и «бедным» Робинзоном, неимеющим оной, заключена вналичии капитального блага, которое он заполучил благодаря сбережениям, основное различие между богатыми и бедными обществами несвязано спревосходством первых нивприлежании и трудолюбии, нидаже втехнологических знаниях. Основное различие вытекает изтого факта, что богатые народы располагают более разветвленной сетью капитальных благ, разумно— спредпринимательской точки зрения— инвестированных. Эти блага состоят измашин, инструментов, компьютеров, компьютерных программ, зданий, полуфабрикатов и пр. и существуют благодаря сбережениям, сделанным гражданами этих стран. Далее, капитальные блага, составляющие чрезвычайно разветвленную сеть, которая образует сложнейшую реальную производственную структуру современной экономики, невечны, поскольку входе производственного процесса они физически изнашиваются (т.е. потребляются) или устаревают. Это означает, что, если человек хочет сохранить имеющиеся унего средства производства, он должен возмещать амортизацию или износ, аесли хочет увеличить число этапов производства, удлинить процессы и сделать их более производительными, ему будет нужно накопить больше сбережений, чем того требуют строгие нормы амортизации, бухгалтерский термин для обозначения износа капитальных благ.

Кроме того, вкачестве общего правила следует помнить, что, согласно австрийской теории экономических циклов, капитальные блага струдом поддаются адаптации кновым целям (производственными процессам), и чем ближе они кэтапу конечного потребления, тем труднее найти им новое применение. Так что, если обстоятельства переменятся, если действующий субъект изменит свои планы или поймет, что была допущена ошибка, произведенные до этого средства производства могут оказаться совершенно бесполезными или потребовать для нового использования очень дорогостоящих изменений.

Теперь рассмотрим концепцию капитала, которая, сэкономической точки зрения, отличается от концепции капитальных благ. Будем считать, что капитал— это рыночная ценность капитальных благ, ценность, определяемая людьми, которые покупают и продают капитальные блага на свободном рынке. Таким образом, капитал— это просто абстрактная концепция, инструмент экономического расчета. Иными словами, это делаемая предпринимателями субъективная оценка или суждение орыночной ценности капитальных благ, на основе которой они их покупают и продают, пытаясь на каждой сделке получить предпринимательскую прибыль. Вотсутствие рыночных цен и субъективной оценки величины капитала, используемого на промежуточных этапах производственного процесса, всовременном обществе неудалосьбы оценить или рассчитать, превосходит ли конечная ценность товаров, произведенных сиспользованием капитальных благ, издержки производства и былобы невозможно координированным образом направлять усилия людей, участвующих вразных процессах деятельности.

Вот почему всоциалистической экономике, незнающей нисвободных рынков, нирыночных цен, пожалуй, можно говорить окапитальных благах, ноне окапитале. Отсутствие свободного рынка и вмешательство государства вэкономику, составляющие сущность социализма, вбольшей или меньшей степени исключают проявления предприимчивости вобласти капитальных благ, вызывая систематическое межвременное рассогласование. Как мы увидим ниже, именно на этой идее строится австрийская теорема оневозможности экономического расчета при социализме. Дело втом, что вотсутствие свободного предпринимательства и свободных рынков денег и капитала невозможно осуществлять необходимые экономические расчеты относительно горизонтального и вертикального расширения разных этапов производственного процесса, результатом чего оказывается широкое распространение рассогласованности, которая разрушает общество и делает невозможным его гармоничное развитие. Впредпринимательских процессах межвременной координации ведущую роль играет важная цена— цена настоящих благ вотношении кбудущим благам, более известная как ставка процента, всовременных обществах определяющая соотношение между потреблением, сбережением и инвестициями. Ее анализу посвящен следующий раздел.

4.4. Ставка процента.

Как мы видели, люди, при прочих равных, всегда ценят настоящие блага выше, чем будущие. Однако относительная психическая интенсивность этого различия всубъективных оценках разных людей очень неодинакова и взависимости от обстоятельств может значительно меняться на протяжении жизни одного человека. Это различие психической интенсивности субъективных оценок настоящих благ по сравнению сбудущими благами, различие, отражаемое на шкале ценностей каждого действующего человека, означает, что на рынке, включающем множество экономических агентов, каждый изкоторых отличается собственными, причем изменчивыми временными предпочтениями, возникает и множество возможностей для взаимовыгодного обмена.

Соответственно люди снизким временным предпочтением охотно отдадут настоящие блага вобмен на будущие, ценность которых для них лишь ненамного больше, и заключат сделки, отдавая настоящие блага, то, что можно потребить сегодня, людям, имеющим более высокие временные предпочтения, т.е. тем, кто ценит настоящее намного сильнее, чем они. Присущие предпринимательству бдительность и творческая энергия порождают процесс, ведущий кустановлению рыночной цены на настоящие блага вотношении кблагам будущим. Сточки зрения австрийской школы, ставка процента— это рыночная цена текущих благ, выраженная через будущие блага.

Таким образом, ставка процента— это цена, установленная на рынке, где поставщиками или продавцами настоящих благ являются те, кто сберегает; т.е. те, кто относительно больше готов отказаться от немедленного потребления ради более ценных благ вбудущем. Покупателями настоящих благ выступают те, кто немедленно потребляет товары и услуги (будь то рабочие, собственники природных ресурсов, капитальных благ или какого-то сочетания того и другого). Рынок настоящих и будущих благ, на котором устанавливается ставка процента, охватывает всю производственную систему общества. Здесь те, кто делает сбережения, или капиталисты, отказываются от немедленного потребления и поставляют настоящие блага владельцам первичных факторов производства (рабочим и владельцам природных ресурсов) и собственникам капитальных благ вобмен на право полной собственности на предположительно более ценные потребительские (и капитальные) блага вбудущем, когда они будут произведены. Если убрать положительный (или отрицательный) эффект чистых предпринимательских прибылей (или убытков), разница вцене втенденции совпадет свеличиной ставки процента.

Как подчеркивают экономисты австрийской школы, и это важно понимать, ссудный рынок, на котором можно получить кредит вобмен на обязательство вернуть его ссоответствующим процентом,— это лишь сравнительно незначительная часть общего рынка, направляющего работу всей производственной системы, на котором настоящие блага обмениваются на будущие. Здесь собственники первичных средств производства (труда и природных ресурсов) и капитальных благ выступают вкачестве покупателей настоящих благ, ате, кто делает сбережения,— вкачестве их поставщиков. Поэтому рынок краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных кредитов— это просто часть гораздо более широкого рынка, на котором настоящие блага обменивают на будущие и вотношении которого он играет второстепенную и подчиненную роль, несмотря на то что для широкой публики заметнее всего именно ссудный рынок.

Вовнешнем мире для непосредственного наблюдения доступны только цифры, которые можно былобы назвать валовой, или рыночной, ставкой процента (совпадающей составкой процента на рынке кредитов), и валовые бухгалтерские прибыли, порождаемые на каждом этапе каждого вида производительной деятельности. Первая изэтих цифр— ставка процента, как мы ее определили (которую иногда называют первоначальной, или естественной, ставкой процента), плюс премия зариск по соответствующей операции, плюс/минус премия заожидаемую инфляцию/дефляцию, т.е. заожидаемое повышение или уменьшение покупательной способности денежной единицы, используемой вобмене настоящих благ на будущие и врасчетах подобного рода операций.

Вторая рыночная цифра, доступная непосредственному наблюдению,— это валовая бухгалтерская прибыль, приносимая конкретной производительной деятельностью на каждом этапе производственного процесса. Втенденции эта прибыль соответствуют валовой, или рыночной, ставке процента, как мы ее определили впредыдущем абзаце, плюс/минус чистый предпринимательский прибыль/убыток. Поскольку из-за конкуренции между предпринимателями предпринимательские прибыли и убытки на всех рынках стремятся кнулю, для каждой производительной деятельности бухгалтерская прибыль заотчетный период стремится квеличине валовой рыночной ставки процента. Поэтому возможна ситуация, когда компания, несущая предпринимательские убытки, сообщает обухгалтерской прибыли, когда последняя недостигает величины, превосходящей вмененную валовую/рыночную ставку процента на ресурсы, инвестированные капиталистом втечение финансового года.

Всовременной экономике текущее и будущее поведение приводятся всоответствие посредством предпринимательской деятельности на рынке, на котором настоящие блага обмениваются на будущие и устанавливается ставка процента, т.е. рыночная цена одного вида благ, выраженная через другой вид благ. Таким образом, чем изобильнее сбережения, т.е. чем больше предложение или объем продаж настоящих благ на рынке, тем, при прочих равных, ниже их цена, выраженная вбудущих благах, и соответственно тем ниже рыночная ставка процента. Для предпринимателей это служит указанием на то, что существует большее количество настоящих благ, позволяющее им, увеличив длительность и сложность этапов их производственных процессов, тем самым сделав эти этапы более производительными. Напротив, чем меньше сбережений, т.е. чем меньше, при прочих равных, готовность экономических агентов отказаться от немедленного потребления внастоящем, тем выше рыночная ставка процента. Таким образом, высокая рыночная ставка процента показывает, что сбережения относительно невелики, т.е. для предпринимателей это безошибочное указание на то, что следует избегать чрезмерного удлинения различных этапов производственного процесса, чреватого утратой согласованности или адаптированности, представляющей опасной для перспектив устойчивого и гармоничного развития общества. Проще говоря, процентная ставка сообщает предпринимателям, какие новые производственные этапы или инвестиционные проекты они немогут и недолжны осуществлять, акакие могут и должны, чтобы поддерживать согласованность, насколько это в человеческих силах, поведения потребителей, инвесторов и тех, кто делает сбережения, и избегать того, чтобы разные этапы производства оставались слишком короткими или чрезмерно удлинялись.

Вовсех современных экономиках процентная ставка вкачестве рыночной цены или единого для общества коэффициента временного предпочтения играют ключевую роль вкоординировании поведения потребителей, производителей и тех, кто делает сбережения. Австрийская теория экономических кризисов, разработанная Мизесом и Хайеком, опирается именно на теоретический анализ последствий денежной политики манипулирования процентными ставками, ведущей крассогласованию поведения экономических агентов и соответственно кискажению производственной структуры общества, неизбежным результатом чего оказывается болезненный процесс реорганизации или реконверсии входе экономического спада.

4.5. Бём-Баверк против Маршалла.

Несмотря на вышеупомянутый временный альянс между австрийцами и неоклассиками впериод спора ометодах, или Меthоdеnstrеit, впоследние годы ХIХи вначале ХХв. имел место еще целый ряд захватывающих дискуссий.

Впервой изэтих теоретических стычек участвовали Бём-Баверк и Маршалл. Австриец упрекал Маршалла втом, что ванглоязычном мире тот препятствует ясному пониманию начатой Менгером субъективистской революции, и особенно втом, что он пытается реабилитировать старый объективизм Рикардо, по крайней мере вотношении предложения, используя для объяснения цен функции спроса и предложения. Действительно, Маршалл прибег кметафоре про знаменитые ножницы, два лезвия которых (спрос и предложение) совместно устанавливают равновесные цены на рынке. Маршалл хоть и соглашался, что спрос восновном определяется субъективными соображениями полезности, нопри этом считал, что предложение определяется главным образом «объективными» соображениями, втом числе историческими (т.е.«данными» и известными) издержками производства.

Бём-Баверк резко выступил против доктрины Маршалла, заявив: английский экономист игнорирует тот факт, что издержки— это также субъективная ценность (т.е. субъективная оценка целей, от которых отказывается действующее лицо), аденежные издержки— просто рыночные цены факторов производства, цены которых тоже вконечном счете определяются оценками полезности всех остальных альтернативных потребительских благ, какие могут быть произведены сих участием. Таким образом, неподлежит сомнению, что неодно, аоба лезвия знаменитых ножниц Альфреда Маршалла тесно связаны ссубъективными оценками полезности (Вhm-Ваwеrк 1959с, 3:97—115; 1962а, 303—370).

4.6. Бём-Баверк против Маркса.

Неменьшее значение имеет сокрушительная критика, направленная Бём-Баверком против марксистской теории эксплуатации, или прибавочной стоимости, вошедшая впервый том книги «Капитал и процент» (Вhm-Ваwеrк 1959а; Бём-Баверк 1909).

Бём-Баверк выдвинул против марксистской позиции следующие аргументы. Во-первых, невсе экономические блага являются продуктом труда. Природные ресурсы редки и полезны для достижения людских целей, апотому представляют собой экономические блага, хотя неявляются плодом труда. Более того, два блага, воплощающих равное количество труда, несомненно, могут иметь разную рыночную цену, если различаются необходимые для их производства периоды времени.

Во-вторых, ценность благ субъективна, потому что, как мы уже объяснили, ценность— это всего лишь оценка, формируемая действующим человеком и проецируемая им на средства, оцениваемые им по их важности для достижения определенной цели. Таким образом, блага, заключающие всебе большое количество труда, на рынке могут стоить очень мало или вовсе ничего, если действующий субъект позднее поймет, что они бесполезны для достижения любой цели.

В-третьих, сторонники трудовой теории ценности виновны внеразрешимом противоречии и всовершении ошибки, порождающей порочный круг умозаключений: идея, согласно которой, содной стороны, труд определяет ценность экономических благ, ас другой— ценность труда определяется ценностью экономических благ, необходимых для его воспроизводства и поддержания производительная способности рабочего, представляет собой пример порочного круга, потому что остается неясным, что именно определяет ценность.

И, в-четвертых, Бём-Баверку ясно, что сторонники теории эксплуатации неимеют никакого представления озаконе временного предпочтения и соответственно оконцепции, согласно которой при прочих равных настоящие блага всегда ценятся дороже будущих. Эта ошибка заставляет их настаивать на том, чтобы рабочие получали больше, чем они действительно произвели, потому что приверженцы этой теории доказывают, что денежная оплата труда рабочего должна быть равна всей стоимости произведенной продукции, полный цикл производства которой требует периодов времени разной продолжительности. Здесь есть только две возможности: рабочие могут решить, что будут ждать окончания полного производственного цикла и станут витоге полными собственниками конечной продукции (как вкооперативах), либо они останутся на положении наемных работников и тогда получат авансом текущую стоимость конечной продукции (ее конечную стоимость, дисконтированную по ставке процента). Нотребовать, чтобы рабочие сейчас получали полную стоимость продукции, производство которой будет окончено только внекоем отдаленном будущем, очевидным образом несправедливо, поскольку тогда рабочие будут получать больше, чем они вдействительности произвели.

Кроме всего прочего, Бём-Баверк написал статью, посвященную демонстрации логических противоречий и непоследовательности Маркса, попытавшегося втретьем томе «Капитала» разрешить ошибки и противоречия первого тома своей работы (Вhm-Ваwеrк 1962b, 201—302; Бём-Баверк 2002, 3—135).

4.7. Бём-Баверк против Джона Бейтса Кларка и его мифической концепции капитала.

Вцелом неоклассическая школа, приняв на вооружение традицию, предшествовавшую субъективистской революции, предполагает горизонтальную систему производства, вкоторой разные однородные факторы производства порождают потребительские блага и услуги. Небыло даже попытки погрузить эти факторы впространство и время через соотнесение их свременной структурой стадий производства. Вотличие от представителей австрийской школы, которые уделяют этому вопросу особое внимание. Статическая схема нашла отражение вработе Джона Бейтса Кларка (1847—1938), доведшего ее до логического завершения. Кларк был профессором экономики Колумбийского университета вНью-Йорке, и его антисубъективистские построения вобласти теории капитала и процента до сих пор служат фундаментом неоклассически-монетаристского подхода.

У Кларка производство и потребление одновременны. Сего точки зрения, производственные процессы неделятся на этапы и нет необходимости ждать втечение хоть какогото периода времени, пока процесс производства даст результаты. Кларк рассматривает капитал как вечный или постоянный фонд, «автоматически» порождающий прибыли вформе процента. Согласно Кларку, чем больше этот общественный фонд капитала, тем ниже процент. Вего модели временные предпочтения неоказывают никакого влияния на величину процента (Сlаrк 1893, 302—315; 1895, 257—278; 1907). Более того, как мы увидим вглаве, посвященной Хайеку, Фрэнк Найт, Стиглер, Фридмен и остальные члены чикагской школы целиком и полностью разделяют взгляды Кларка.

Очевидно, что развитая Кларком концепция производства представляет собой просто перенос на теорию капитала предложенной Вальрасом идеи общего равновесия. Как известно, Вальрас разработал экономическую модель общего равновесия вформе системы совместных[5] уравнений, предназначенных для объяснения того, как определяются рыночные цены разных товаров и услуг. Сточки зрения теории австрийской школы, главным пороком модели Вальраса является то, что система совместных уравнений предполагает взаимодействие величин (переменных и параметров), которые во времени проявляются неодновременно, а последовательно, по мере того как действия участников экономической системы продвигают вперед процесс производства. Короче говоря, предложенная Вальрасом модель общего равновесия— это строго статическая модель, устанавливающая соотношение между величинами, неоднородными вплане времени: модель неучитывает время и описывает взаимодействие якобы одновременных переменных и параметров, которые вреальной жизни никогда непроявляются одновременно.

Сточки зрения логики невозможно объяснить реальные экономические процессы спомощью экономической модели, вкоторой отсутствуют время и анализ того, что происходит при последовательном запуске рыночных процессов. Поразительно, что такого рода теория до сих пор широко принята вэкономической науке и излагается вбольшинстве вводных курсов экономической теории. Почти все учебники начинают собъяснения модели «кругооборота дохода», описывающей взаимозависимость производства, потребления и обмена между разными экономическими агентами (домохозяйствами, компаниями и пр.). Вэтих объяснениях совершенно игнорируется роль времени вразвитии экономических событий. Иными словами, эта модель опирается на предположение, что все действия осуществляются одномоментно— на ложное и безосновательное «упрощение», нетолько мешающее решению реальных, жизненно важных экономических вопросов, нои образующее почти непреодолимое препятствие для их обнаружения и анализа.

Бём-Баверк незамедлительно отреагировал на объективистскую позицию Кларка и его школы. Он, например, назвал предложенную Кларком концепцию капитала мистической и мифологической, указав на то, что процессы производства никогда независят от загадочного однородного фонда, анеизменно опираются на совместное действие конкретных капитальных благ, которые предприниматель должен сначала задумать, произвести, отобрать и соединить врамках протекающего во времени экономического процесса. Более того, согласно Бём-Баверку, Кларк рассматривает капитал как своего рода «ценностной студень», или фиктивное понятие. Бём-Баверк проницательно предостерегает, что принятие подобной идеи чревато грубыми ошибками вбудущем развитии экономической теории. Он споразительной точностью предсказал, что принятие круговой статичной модели Кларка неизбежно приведет квозрождению давно дискредитированных доктрин недопотребления, и правота его была доказана появлением Кейнса и его школы (ВhmВаwеrк 1895, 113—131).

Теории, подобно созданной Кларком, связывающие процент спредельной производительностью, Бём-Баверк считает несостоятельными. Согласно ему, теоретики, утверждающие, что процент определяется предельной производительностью капитала, неспособны объяснить среди всего прочего, почему конкуренция между предпринимателями неведет ктому, чтобы текущая рыночная ценность капитальных благ была равна их ожидаемой производительности, что устранилобы разрыв между величиной издержек и ценностью производимой продукции. По верному замечанию Бём-Баверка, теории, основанные на производительности,— неболее чем пережиток объективистской концепции ценности, согласно которой ценность определяется историческими издержками, понесенными при производстве различных товаров и услуг. Однако издержки определяются ценами, ане наоборот, и знание этого факта восходит по меньшей мере кСаравиаделаКалье. Экономические агенты идут на издержки, потому что считают, что цена производимых ими потребительских благ будет выше этих издержек. Тотже принцип применяется кпредельной производительности каждого капитального лага, которая определяется вконечном итоге будущей ценностью потребительских благ и услуг, которые можно будет произвести спомощью этого капитального блага. Дисконтируя эту величину, мы получаем текущую рыночную ценность капитального блага (не имеющую никакого отношения киздержкам на его производство).

Таким образом, происхождение и существование процента недолжны зависеть от капитальных благ, а, как мы уже отметили, должны опираться на субъективные временные предпочтения людей. Легко понять, почему теоретики изшколы Кларка—Найта пришли кошибочной идее, что ставка процента определяется предельной производительностью капитала. Достаточно отметить, что для равенства процента и предельной производительности капитала необходимо следующее: во-первых, ситуация совершенного равновесия, вкоторой непроисходит никаких изменений; во-вторых, концепция капитала как мифического фонда, который воспроизводит сам себя и нетребует особых предпринимательских решений об амортизации; и, в-третьих, концепция производства как мгновенного, незанимающего времени «процесса». При соблюдении этих трех условий, абсурдных всилу своей нереалистичности, рента, приносимая средством производства, всегда равна процентной ставке. Всвете этого факта нетрудно понять, что теоретики, воодушевленные синхронной, мгновенной концепцией капитала, были введены взаблуждение математическим равенством дохода и процента вподобной гипотетической ситуации и перешли отсюда ктеоретически недопустимому выводу, что производительность определяет ставку процента, ане наоборот, как утверждают австрийцы. Члены австрийской школы считают, что от величины предельной производительности (т.е. от величины будущего потока доходов) зависит только рыночная цена каждой единицы средств производства, цена, которая тяготеет квеличине текущего, дисконтированного (по ставке процента) потока ожидаемых доходов. Втоже время повышение (или понижение) ставки процента (определяемой временным предпочтением) ведет кпонижению (или повышению) текущей ценности (рыночной цены) каждой единицы средств производства (независимо от издержек на ее производство) через соответствующий процесс дисконтирования (по ставке процента) ожидаемого будущего потока доходов, и ровно до тех пор, пока эта величина несовпадет составкой процента (и необходимой нормой амортизации) (Вhm-Ваwеrк 1959b; Мisеs 1996; Мизес 2005).

Вобщем, после гиперреализма историцистов Бём-Баверк теперь осудил гипореализм, т.е. недостаток, авернее, полное отсутствие реализма всозданной Кларком и его приспешниками статической концепции капитала. Каждый производственный процесс занимает какое-то время, и прежде чем цель будет достигнута, нужно пройти через ряд этапов, имеющих форму чрезвычайно разнородных и изменчивых капитальных благ. Ни при каких условия капитальные блага невоспроизводят сами себя; напротив, они возникают только постепенно, врезультате конкретных предпринимательских действий и решений, без которых нам грозилобы проедание и полное исчезновение существующих капитальных благ.

Более того, как мы уже отметили, Бём-Баверк полагает, что цена капитальных благ определяется неисторическими издержками производства, понесенными всвязи сих созданием, аоценкой, дисконтированной по ставке процента, величины их будущей производительности, так что это производительность неизменно следует завеличиной процента (определяемой временным предпочтением), ане наоборот.

Неоклассические экономисты считают, что равновесная ставка процента определяется одновременно предложением капитала и спросом на него, где субъективные соображения временных предпочтений определяют предложение, апредприниматели определяют спрос, исходя изпредельной производительности капитала (т.е. изпреимущественно объективных соображений). Этот подход схож стем, который был разработан Маршаллом для определения установления цен на рынке, аБём-Баверк и австрийская школа вцелом отвергают его и подчеркивают, что, предъявляя спрос на средства, предприниматели выступают вкачестве простых посредников, действующих от лица рабочих и собственников факторов производства, которые вконечном итоге и предъявляют спрос на настоящие блага вформе заработной платы и­ренты, ав обмен передают предпринимателям собственность на будущие блага большей ценности (которые станут доступны, только когда завершится процесс производства).

Вот почему, сточки зрения экономистов австрийской школы, обе стороны— как предложение капитальных благ, так и спрос на них— зависят от субъективных временных предпочтений. Эта линия аргументации вобласти определения ставки процента воспроизводит ту, которую Бём-Баверк использовал, критикуя Маршалла зажелание сохранить, хотябы на одной стороне процесса ценообразования, старую объективистскую рикардианскую концепцию, характерную для классической школы экономической теории.

4.8. Визер и субъективная концепция альтернативных издержек.

Еще одним часто цитируемым австрийским теоретиком является Фридрих фон Визер (1851—1926), свояк Бём-Баверка, который был университетским профессором сначала вПраге, азатем вВене. Заслуживает внимания его существенный вклад вразвитие менгеровской субъективистской концепции издержек, понимаемых как субъективная ценность, приписываемая действующим субъектом тем целям, которыми он жертвует входе действия (субъективная концепция альтернативных издержек). Стоит отметить и придуманный Визером термин grеnznutzеn, или предельная полезность (от grеnz— граница и nutzеn— полезность). Однако позднее стало ясно, что Визер находился вбольшей степени под влиянием неавстрийской, алозаннской школы. Собственно говоря, Мизес даже пишет, что Визер «не был творческим мыслителем и вцелом был скорее вреден, чем полезен. Он никогда по-настоящему непонимал истинного смысла идеи субъективизма для австрийской школы мысли и врезультате совершал много досадных ошибок. Его теория вменения несостоятельна. Его идеи орасчетах стоимости оправдывают вывод, что его следует считать членом скорее неавстрийской школы, алозаннской (Леон Вальрас и др. и идея экономического равновесия)» (Мisеs 1978, 38).

4.9. Триумф модели равновесия и позитивистской теоретической модели.

Вплоть до 1930-х годов экономисты использовали модель равновесия как своего рода вспомогательный интеллектуальный инструмент, предназначенный, методом от противного, для развития теории реальных рыночных процессов. Нов 30-е годы большинство экономистов перестали рассматривать модель равновесия как вспомогательный инструмент и постепенно начали воспринимать ее как единственный значимый объект исследований. Вэтот период неоклассические экономисты превратили модель равновесия вцентральный пункт исследований, и экономисты вцелом постепенно утратили интерес кизучению динамических рыночных процессов. Врезультате исследовательская программа австрийской школы оказалась визоляции, ачлены школы зачастую сами неосознавали того, что вдоминирующей школе экономической мысли произошли кардинальные перемены. По словам Хикса, вдействительности австрийцы вовсе небыли особой сектой запределами основного течения экономической науки. Более того, до этого периода именно они и представляли собой основное течение, тогда как остальные (ранние неоклассики, занимавшиеся моделью равновесия) пребывали запределами доминирующей школы (Нiскs 1973, 12).

Следует признать, что втечение ряда лет напряженность отношений между двумя концепциями равновесия— как вспомогательного инструмента или как фокальной точки исследований— оставалась скрытой. Свидетельство этого можно найти уПарето. В1906г. он признавал чисто вспомогательную роль модели равновесия, когда всвязи ссистемой уравнений, описывающих равновесие, заметил: «Спрактической точки зрения, это находится запределами возможностей алгебраического анализа… Вэтом случае роли поменяются, и уже нематематика сможет помочь политической экономии, аполитическая экономия поспешит на помощь математике. Иными словами, еслибы все эти уравнения были действительно известны, единственный способ их решения заключалсябы втом, чтобы наблюдать зареальными решениями, которые дает рынок» (Раrеtо 1971, 171). Однако втойже самое работе (Раrеtо 1971, 120), высказываясь об идее предложенных Эджуортом кривых безразличия, Парето заключает: втом, что касается определения экономического равновесия, реальный рыночный процесс и «индивидуум могут исчезнуть, при условии, что оставят нам фотографию своих вкусов».

Это напряжение (или, вернее, противоречие) между реализмом и моделью равновесия проступает еще более рельефно, когда рассматривать все работы Парето. Как известно, он был нетолько теоретиком общего равновесия, нои видным социологом, давшим жизнь целой школе итальянской социологической мысли вобласти государственных финансов.

Навышеописанную эволюцию экономической мысли серьезно повлиял триумф панфизикализма и методологического монизма, т.е. идей Шлика, Маха и других позитивистов Венского кружка, которые требовали применения методов физики сее постоянством функциональных отношений и лабораторными экспериментами во всех науках, втом числе и вэкономической теории. Эту методологическую цель, которую Вальрас открыто позаимствовал при чтении трактата, написанного физиком Пуансо, полностью и безусловно разделял Шумпетер начиная уже с1908г., когда была опубликована его книга «Природа и сущность теоретической экономики».

Визер, который по крайней мере всфере методологии оставался на позициях австрийской школы, дал резко критическую отповедь панфизикализму Шумпетера врецензии на его книгу (Wiеsеr 1911). Вособенности он критиковал Шумпетера зауступки методологическому инструментализму (который позднее был взят на вооружение Милтоном Фридменом и позитивистами чикагской школы), атакже заего попытку применить вэкономической науке чуждые ей методы физики и механики (ошибка, которую Хайек впоследствии окрестил «сциентизмом»). Эту ошибку особенно наглядно иллюстрирует случай Леона Вальраса. Он впал внее, прочтя, чуть ли неводин присест, трактат физика ЛуиПуансо, где описывается, как взаимосвязанные части физической системы удерживаются вравновесии действием противоположных сил. Вальрас сообщает, что читал книгу Пуансо втечение нескольких дней и решил использовать ее как модель своей исследовательской программы. Сэтого момента целью Вальраса было сделать для экономической науки то же, что Пуансо сделал для физики и механики (Мirоwsкi 1991).

Неудивительно, что теоретикам австрийской школы, которых занимало построение теории реальных динамичных рыночных процессов, никогда незнающих равновесия, это направление исследований представлялось крайне ошибочным. Кроме того, Визер порицает панфизикалистов занеспособность понять, что законы экономической теории по необходимости должны быть генетико-каузальными[6], ане функциональными, поскольку происхождение явлений здесь открывается путем интроспекции, афункциональные взаимосвязи, как мы уже отметили, синхронны, неоставляют места для времени и предпринимательского творчества и устанавливают связи между разнородными количествами свременной точки зрения.

Однако только после работ Мизеса и Хайека представители австрийской школы вполной мере осознали методологическую пропасть между собой и коллегами, изучающими неоклассическую модель равновесия. Это осознание пришло входе двух других важных дискуссий сучастием австрийцев: дискуссии по вопросу оневозможности социализма и полемики между Хайеком и Кейнсом. Ниже мы детально рассмотрим вклад, сделанный Мизесом и Хайеком, атакже ключевую роль этих дискуссий впоследующем развитии австрийской парадигмы.

Глава 5 Людвиг фон Мизес идинамическая концепция рынка.

5.1. Введение.

Людвиг фон Мизес больше любого другого члена австрийской школы преуспел ввыделении сущности выдвинутых Менгером принципов и вприменении их кновым областям экономической науки, что обусловило существенный подъем австрийской школы вХХ в. По словам самого Мизеса, «то, что отличало австрийскую школу и обеспечило ей вечную славу,— это доктрина экономической деятельности, противостоящая принципам экономического равновесия или отсутствия деятельности» (Мisеs 1978, 36). Мизес лучше других применил эту динамическую концепцию рынка вновых областях и при этом распространил ее на теорию денег, кредита и экономических циклов, создал изощренную теорию предпринимательства как координирующей и движущей силы рынка, детально проработал и уточнил методологические основания школы и теории динамики как альтернативы концепциям, основанным на идее равновесия. Все эти достижения оказались, говоря книжным языком, крайне стимулирующими и плодотворными. Вобщем, Мизес придал австрийской школе мощный импульс вобласти теории, опираясь на который его ученики во главе сХайеком обеспечили мощное возрождение австрийской школы впоследние десятилетия ХХ в.

5.2. Краткий биографический очерк.

Людвиг Эдлер фон Мизес родился 29сентября 1881г. вгороде Лемберге, впределах тогдашней Австро-Венгерской империи. Сегодня родной город Мизеса называется Львов и находится на территории Республики Украина. Отец Людвига получил образование вЦюрихском политехническом институте и стал влиятельным инженером, специалистом по строительству железных дорог. Людвиг был старшим изтрех братьев, один изкоторых умер вдетстве, адругой, Ричард, скоторым уЛюдвига всю жизнь были весьма прохладные отношения, стал видным математиком и логическим позитивистом.

Мизес рассказывает осебе, что стал экономистом, прочитав врождественские дни 1903г. книгу Карла Менгера «Основания политической экономии» (Мisеs 1978, 33). Степень доктора права Мизес защитил 20февраля 1906г. и до 1914г. посещал экономический семинар Ойгена Бём-Баверка. Мизес быстро выделился как самый блистательный изучастников этого семинара наряду сЙ. Шумпетером, которого всегда считал чрезвычайно путаным и несерьезным теоретиком; озабоченный прежде всего производимым им впечатлением, тот попал вловушку неоклассического сциентизма и отверг прославленную австрийскую традицию.

В1906г. Мизес начал преподавать. Втечение шести лет он вел курс экономики вВенской женской коммерческой академии, аначиная с1913г. втечение двадцати лет был приват-доцентом Венского университета. В1934г. Мизес получил место профессора международных экономических отношений вВысшем институте международных исследований вЖеневе, Швейцария. Сначалом Второй мировой войны Мизес, спасаясь от Гитлера, перебрался вСША, получил гражданство и стал профессором Нью-Йоркского университета, где преподавал до выхода вотставку в1969г.

В1920г. Мизес создал и до 1934г. вел знаменитый экономический семинар (Рrivаtsеminаr), работавший вего кабинете вВенской Торговой палате, где он служил руководителем финансового управления и генеральным секретарем, что давало ему возможность оказывать серьезное влияние на экономическую политику своей страны. Этот семинар, работавший по пятницам во второй половине дня, посещали нетолько его ученики, писавшие под руководством Мизеса свои докторские диссертации, нотакже, по личному приглашению, весьма известные экономисты совсего мира. Вработе семинара регулярно участвовали Фридрих Хайек, Фриц Махлуп, Готтфрид фон Хаберлер, Оскар Морген­ терн, Пашуль Розенштейн-Родан, Феликс Кауфман, Альфред Шюц, Рихард фон Штригль, Карл Менгер (математик, сын Карла Менгера, основателя австрийской школы) и Эрик Фогелин— это если говорить онемецкоязычных участниках. ИзВеликобритании и США приезжали среди прочих Лайонел Роббинс, Хью Гейтскелл, Рагнар Нерске и Алберт Харт. Позднее, уже вАмерике, Мизес возобновил семинар, который работал вНью-Йоркском университете вечером по четвергам сосени 1948г. по весну 1969г. Среди множества участников второго периода выделяются будущие профессора Мюррей Ротбард и Израэл Кирцнер.

Людвиг фон Мизес был удостоен почетной степени доктора Нью-Йоркского университета и, по ходатайству Ф.А.Хайека— Фрайбургского университета (г. Брейсгау, Германия). Кроме того, в1962г. он получил австрийскую почетную медаль завклад внауки и искусства, ав 1969г. был провозглашен почетным членом Американской экономической ассоциации. Мизес скончался вНью-Йорке 10октября 1973г., загод до того, как лучший изего учеников, Ф.А.Хайек, получил Нобелевскую премию по экономике завклад вэкономическую науку. Засвою жизнь Мизес опубликовал 22книги и сотни статей и монографий по экономическим вопросам, труды, которые Беттина Бьен Гривз и Роберт Макги каталогизировали и аннотировали вдвух толстых томах (Вiеn Grеаvеs аnd МсGее 1993, 1995).

Судьба даровала Мизесу долгую жизнь внауке, растянувшуюся почти на семь десятилетий ХХ в., и репутацию экономиста совсемирной славой (Rоthbаrd 1973). Уже в1944г. Генри Саймонс отозвался онем как овеличайшем изживущих профессоров экономики. Даже Милтон Фридмен, позитивистски настроенный экономист чикагской школы, которого никто незаподозрилбы всочувствии теоретическим взглядам Мизеса, вскоре после его смерти отозвался онем как овеличайшем экономисте всех времен (Мisеs 1995,1). Морис Алле, другой лауреат Нобелевской премии по экономике, написал, что Мизес был «человеком исключительного ума, внесшим выдающийся вклад вэкономическую науку» (Аllаis 1989, 307). Наконец, Роббинс вавтобиографии написал оМизесе: «Ноя невсилах вообразить, что кто-либо, неослепленный политическими предубеждениями, может прочесть его основные работы, …и его авторитетный трактат «Человеческую деятельность», неиспытав при этом чувства, что перед ним труд редкостных достоинств и интеллектуальный стимул высшего порядка…» (Rоbbins 1971, 108).

5.3. Теория денег, кредита и экономических циклов.

Ссамого начала своей научной карьеры, еще посещая семинар Бём-Баверка, Мизес осознавал необходимость распространить разработанную Менгером субъективистскую концепцию экономической теории на область денег и кредита и проанализировать то, как манипулирование инструментами кредитной и денежной политики сказывается на структуре капитальных благ (в трактовке Бём-Баверка). Уже в1912г., ввозрасте 31года, Мизес опубликовал первое издание книги «Теория денег и средств обращения» (Мisеs 1980), которая быстро стала классическим трактатом по денежной теории во всех странах континентальной Европы.

Этот первый плодотворный вклад Мизеса всфере денег стал большим шагом вперед,углубившим субъективизм и динамическую австрийскую концепцию путем применения их ктеории денег и связав ценность денег стеорией предельной полезности. По сути дела, Мизес первым разобрался вказавшейся неразрешимой проблеме порочного круга, которая, как считалось вто время, непозволяла применить теорию предельной полезности кфеномену денег. Всамом деле, цена, или покупательная способность, денег определяется спросом и предложением; всвою очередь спрос на деньги предъявляют люди, исходящие неизнепосредственной полезности денег, аименно изих покупательной способности. Мизес разорвал этот порочный круг аргументации спомощью своей теоремы регрессии (Мisеs 1996; Мизес 2005). Согласно этой теореме, спрос на деньги определяется неих сегодняшней покупательной способностью (что привелобы нас кпорочному кругу), аоснованным на опыте знанием их вчерашней покупательной способности. Вчерашняя покупательная способность всвою очередь определяется спросом на деньги, опирающимся на знание действующих лиц опозавчерашней покупательной способности денег. Этот процесс ведет нас назад впрошлое, вплоть до той точки истории, когда впервые появился спрос на определенный товар (золото или серебро) как на средство обмена. Таким образом, теорема регрессии— это просто ретроспективное применение предложенной Менгером теории эволюционного возникновения денег.

Как было отмечено выше, «Теория денег и средств обращения» быстро стала классическим сочинением вобласти денежной теории и вкачестве такового использовалась во всех престижных университетах континентальной Европы. Мы говорим оконтинентальной Европе, потому что на английский работу перевели только в1930-х годах, из-за чего ее влияние на англосаксонский мир было, ксожалению, невелико. Кейнс, например, признается: «Ябольше использовалбы работы этих авторов [Мизеса и Хайека], еслибы их книги, попавшие мне вруки, только когда эти страницы уже были втипографии, появились раньше, когда мои идеи только формировались, и еслибы мое знание немецкого небыло настолько скверным (на немецком явсостоянии понять только то, что уже знаю, так что из-за трудностей сязыком новые идеи мне недоступны)» (Кеуnеs 1971).

Вэтой книге Мизеса намечена блистательная теория экономических циклов, которая современем стала известна как австрийская теория делового цикла. Применив теории английской денежной школы кразработанной Бём-Баверком субъективистской теории капитала и процента, Мизес осознал следующее: когда управляемая центральным банком банковско-кредитная система счастичным резервированием вступает на путь экспансионистского создания кредитов и депозитов, необеспеченных реальными сбережениями (фидуциарные средства обращения), это нетолько провоцирует циклический, неконтролируемый рост объема денежной массы, нои неизбежно, поскольку кредиты создаются ех nihilо под искусственно заниженную ставку процента, ведет кискусственному, неустойчивому «удлинению» производственных процессов, которые врезультате делаются чрезмерно капиталоемкими.

Согласно Мизесу, усиление любого инфляционного процесса посредством кредитной экспансии рано или поздно стихийно и неумолимо порождает попятное движение и провоцирует кризис или экономический спад, который выявляет все совершенные инвестиционные ошибки, ведя кмассовой безработице и вызывая необходимость ликвидации и размещения заново всех неверно инвестированных ресурсов. Для устранения повторяющихся экономических циклов Мизес предложил создать банковскую систему со100-процентными резервными требованиями для вкладов до востребования и завершил свою книгу следующим утверждением: «Теперь очевидно, что единственное средство устранить всякое влияние человека на кредитную систему— это пресечь все дальнейшие выпуски фидуциарных средств обращения. Основную концепцию закона Пиля нужно сформулировать по-новому и провести вжизнь сбольшей полнотой, чем это было сделано вего время вАнглии, охватив законодательным запретом и выпуск кредитов вформе остатков банковских счетов. …Былобы ошибкой предполагать, что современная организация обмена обречена существовать вечно. Она несет всебе семена саморазрушения. Развитие фидуциарных средств обращения неизбежно приведет кее развалу» (Мisеs 1980; Мизес 2007).

Разработанная Мизесом теория цикла впервые сделала возможным объединение микро- и макроаспектов экономической теории, которые до тех пор существовали обособленно, поскольку считалось невозможным применить кденьгам теорию предельной полезности, апотому вся теория денег строилась на агрегированных показателях вроде общего уровня цен. Более того, Мизес предложил аналитические инструменты, позволяющие объяснить повторяющиеся бумы и спады, поражающие регулируемые рынки стого самого момента, когда возникли современные банковские системы счастичным резервированием, включая серьезные эпизоды стагфляции 1970-х и недавние финансовые и экономические кризисы азиатских рынков (Нuеrtа dе Sоtо 2006, 479—503; Уэрта де Сото 2007). Поэтому ничего удивительного, что именно Мизес стоял засозданием Австрийского института исследований делового цикла, первым руководителем которого он назначил Ф. А. Хайека, и что только этот институт смог предсказать Великую депрессию 1929г. как неизбежный результат последовавших заПервой мировой войной эксцессов денежной и кредитной политики «ревущих» 1920-х (Sкоusеn 1993, 247—284; Скоузен 2002). Более того, следует подчеркнуть, что параллельно санализом невозможности социализма, чему посвящен следующий раздел, Мизес и его ученики отшлифовали теорию цикла. Австрийская теория кризиса может рассматриваться просто как применение более широкой теории кчастному случаю, особенностью которого является рассогласование, вызываемое правительственным вмешательством, осуществляемым средствами фискальной, кредитной и денежной политики, вмешательством, которое всегда ведет ксистемному рассогласованию производственной структуры экономики (как внутри-, так и межвременному).

5.4. Теорема оневозможности социализма.

Третьим важнейшим вкладом Мизеса была его теория онеосуществимости социализма.

Мизес утверждал, что спозиций субъективизма австрийской школы такая невозможность очевидна, анеспособность неоклассических авторов заметить это проистекает прежде всего изошибочности их методологического подхода, вчастности изтого факта, что вих моделях состояний равновесия предполагается доступность всей информации, необходимой для достижения равновесия: «Иллюзия, что вобществе, основанном на государственной собственности на средства производства, возможен рациональный порядок экономического управления, обязана своим происхождением теории ценности классической школы и неспособности многих современных экономистов продумать последовательно продумать до конечных выводов фундаментальные теоремы субъективистской теории. …Воистину именно ошибки этих школ позволили расцвести социалистическим идеям» (Мisеs 1996; Мизес 2005, 195—196).

Согласно Мизесу, источником всякого волевого акта, мнения и знания является творческая способность действующего человека, апотому любая система, основанная на насильственном принуждении, используемом для подавления свободной человеческой деятельности, как это имеет место вслучае социализма и, вменьшей степени, интервенционизма, препятствует возникновению всознании действующих субъектов информации, необходимой для координации общества. Мизес осознал, что экономический расчет, понимаемый как любое ценностное суждение орезультатах альтернативных направлений деятельности[7], открытых перед человеком, требует доступности информации изпервых рук и оказывается невозможным всистеме, которая, подобно социалистической, опирается на принуждение и разрушает, вбольшей или меньшей степени, добровольный обмен (входе которого личные оценки проявляются, обнаруживаются и создаются) и свободное использование денег, понимаемых как добровольно выбранное и общепринятое средство обмена.

Концепция и анализ экономического расчета и его значения всфере экономической теории составляют один изважнейших аспектов мизесовской мысли. Пожалуй, величайшей заслугой Мизеса вэтой области является то, что он теоретически установил связь между субъективной, внутренней сферой личных оценок (порядковая) и внешней сферой рыночно-ценовых оценок, выраженных вформе денежных единиц (количественная сфера экономического расчета). «Мостик» между этими двумя сферами оказывается возможен всякий раз, когда расходящиеся субъективные оценки приводят кмежличностному обмену, находящему воплощение вденежной рыночной цене, т.е. висторической пропорции обмена вденежных единицах, вцене, обладающей определенной, количественной, реальной природой, такой, ккоторой предприниматель сможет позднее обратиться как кценной информации, помогающей предсказывать ход будущих событий и принимать решения (экономический расчет). Поэтому ясно, что, если силой убрать свободу человеческой деятельности, добровольные межличностные обмены прекратятся, что приведет кразрушению мостика или связи между субъективной, внутренней сферой непосредственных оценок и создания информации (порядковой) и внешней сферой цен (количественной). Более того, разрушение этой связи делает экономический расчет совершенно невозможным (Rоthbаrd 1991, 64—65).

Отсюда Мизес делает вывод отом, что вотсутствие рыночной свободы, свободных рыночных цен и/или денег никакой рациональный экономический расчет невозможен, где под рациональным расчетом понимается тот, который возможен при доступности необходимой (неслучайной) информации.

Мизес систематизировал свои фундаментальные идеи осоциализме и изложил их взамечательном критическом трактате об этой общественной системе, первое издание которого появилось на немецком языке в1922г., апотом последовали английское (1934), французское (1938), испанское (1961), итальянское (1991) и, наконец, русское (1994) издания. Работа называется «Социализм: экономический и социологический анализ» (Мisеs 1981; Мизес 1994).

«Социализм» Мизеса приобрел огромную популярность вЕвропе, и под влиянием этой книги, среди всего прочего, теоретики такого калибра, как Ф. А. Хайек (первоначально социалист фабианского толка), Вильгельм Рёпке и Лайонел Роббинс, обратились клиберализму. Более того, эта работа разожгла третью важную дискуссию (после Меthоdеnstrеit и спора оконцепции капитала) сучастием австрийских теоретиков,— оневозможности экономического расчета при социализме. Это одна изважнейших дискуссий вистории экономической мысли, растянувшаяся на несколько десятилетий и оказавшая сильное влияние тем, что помогла выделить и отточить отличительные черты австрийской школы экономической теории. Более того, сегодня широко признано, даже бывшими социалистическими теоретиками, что австрийцы выиграли вспоре оневозможности социализма. Так, например, Роберт Хейлбронер был вынужден признать: «Мизес был прав. ...Социализм оказался великой трагедией этого столетия» (Неilbrоnеr 1990, 1110—1111). Ученики Оскара Ланге, Брюс и Ласки, пришли квыводу, что Ланге и социалистические теоретики «не смогли противостоять австрийскому вызову» (Вrus аnd Lаsкi 1985, 60; Нuеrtа dе Sоtо 1992).

Взаключение этого раздела особо подчеркнем, что аргумент Мизеса оневозможности социализма— это теоретический аргумент относительно интеллектуальной ошибки, сопутствующей любому социалистическому идеалу, потому что невозможно организовать общество спомощью команд и принуждения, заведомо зная, что руководящий орган невсостоянии получить необходимую для выполнения этой задачи информацию. Таким образом, аргумент Мизеса— это теоретический аргумент опрактической невозможности социализма. Мы моглибы даже сказать, что это главный теоретический аргумент, потому что теория— всего лишь абстрактный, формальный и качественный анализ реальности, который недолжен терять снею связи, а, напротив, иметь как можно более непосредственное отношение ксобытиям и процессам реального мира. Поэтому совершенно неверно рассматривать предложенный Мизесом анализ как решение вопроса оневозможности социализма спозиций формальной модели равновесия или «чистой логики выбора», вчем ошибочно были убеждены многие видные неоклассические авторы, неспособные понять различие между «теорией» и анализом равновесия. Фактически уже в1920г. Мизес сам позаботился отом, чтобы недвусмысленно отвергнуть применимость его теоремы кмодели равновесия. Поскольку данная модель, уже вмомент ее формулирования, предполагает, что вся необходимая информация должна быть налицо, она изображает фундаментальную экономическую проблему социализма решенной аb initiо[8] по определению, так что неоклассический теоретик просто незамечает эту проблему. Согласно Мизесу, имеет место строго обратная ситуация, поскольку, по его мнению, корень проблемы заключается втом, что, когда руководящий орган издает указ или приказ впользу определенного экономического проекта или против него, унего отсутствует информация, позволяющая выяснить, правильно он действует или нет, апотому он и неможет производить никаких экономических расчетов или оценок. Если предположить, что руководящий орган располагает всей необходимой информацией и что, кроме того, никаких изменений непроисходит, очевидно, что проблема экономического расчета даже невозникает, так как изначально действует предположение, что такой проблемы несуществует. Соответственно Мизес пишет: «Встатическом состоянии можно обойтись без экономического расчета. Ведь здесь вэкономической жизни вечно повторяются одни и теже события, и если предположить, что статическая социалистическая экономика будет стремиться сохранить то последнее состояние, которое она унаследовала от конкурентной экономики, во всяком случае можно представить себе рационально управляемую, сэкономической точки зрения, производственную систему социализма. При этом мы отвлеклись от того факта, что вреальной жизни статическое состояние невозможно, потому что экономические данные постоянно изменяются, так что статическая природа экономической деятельности— это всего лишь теоретическое предположение, которому несоответствует никакое реальное положение вещей» (Мisеs 1935, 109).

Таким образом, аргумент Мизеса— это теоретический аргумент ологической невозможности социализма, который, однако, опирается на теорию и логику человеческой деятельности и реальных социальных, динамических и стихийных процессов, которые она приводит вдвижение, ане на теорию или логику механической деятельности, осуществляемой вусловиях совершенного равновесия «всеведущими» существами, равно далекими как от реальности, так и от человека. Как еще более четко объясняет Мизес всвоей книге осоциализме: «Иными словами, встационарных условиях больше несуществует проблем, которые требовалибы экономических расчетов. Всоответствии сгипотезой основная функция экономических расчетов предполагается уже выполненной и больше нет нужды ваппарате расчета. Используя популярную, хотя и невполне удовлетворительную, терминологию, можно сказать, что проблема экономического расчета есть проблема экономической динамики, ане статики» (Мизес, 1994, 94).

Это утверждение Мизеса идеально соответствует всем наиболее характерным чертам австрийской традиции, заложенной Менгером, развитой позднее Бём-Баверком и, втретьем поколении, укрепленной самим Мизесом. Следовательно, поскольку всостоянии равновесия никакие экономические расчеты ненужны, неудивительно, что открыть теорему оневозможности экономического расчета при социализме сумели только теоретики, бывшие приверженцами школы, которая, подобно австрийской, ссамого начала сделала центром своей исследовательской программы теоретический анализ действующих на рынке реальных динамических процессов, ане разработку механистичных моделей частичного или общего равновесия.

Именно всилу этого для всех тех неоклассических теоретиков, которые, подобно членам чикагской школы, путают теорию состатическим анализом моделей равновесия, социализм непредставляет никаких теоретических проблем, поскольку всвоих моделях эти теоретики предполагают, что вся необходимая информация уже имеется. Например, можно еще раз вспомнить основателя чикагской школы Фрэнка Найта, заявившего: «Социализм— это политическая проблема, которую следует обсуждать на языке социально-политической психологии, аэкономической теории почти нечего сказать по этому поводу» (Кnight 1938, 267—268). Туже ошибку совершали неоклассические экономисты социалистической ориентации, такие как Оскар Ланге и его последователи (Липпинкот, Дикинсон, Дурбин, Тейлор, Лернер), когда утверждали, что анализ спозиций экономического равновесия доказал, что Мизес был неправ, поскольку, всоответствии спредложенной Вальрасом системой совместных уравнений, для поднятой Мизесом проблемы экономической координации существует данное решение. Ни один изтеоретиков равновесия неухватил сути вызова, брошенного Мизесом и Хайеком, и никто изних непонял того, что их отказ принять динамичный австрийский подход делает их совершенно слепыми ктеоретическим проблемам, которые были открыты Мизесом и Хайеком. Пожалуй, никакая другая область экономической науки недает более наглядного примера разрушительного влияния неоклассической позитивистской методологии, мешающей весьма одаренным теоретикам воспринять подлинно важные проблемы, возникающие вмире реальной экономики.

5.5. Теория предпринимательства.

Воснове четвертого существенного вклада Мизеса вэкономическую науку лежит взгляд на людей как на неизменных участников и главных фигурантов всех социальных процессов. Мизес пришел кпониманию, что экономическая теория, первоначально развивавшаяся вокруг hоmо есоnоmiсus, исторического идеального типа (по Веберу), под линзами менгеровской субъективистской концепции стала общей теорией всей человеческой деятельности и социальных взаимодействий (по терминологии Мизеса, праксиологией). Существенные характеристики и последствия человеческой деятельности и взаимодействий подробно исследованы и образуют главный предмет всеобъемлющего экономического трактата Мизеса, названного им «Человеческая деятельность» (Мизес 2005). Мизес считает, что во всякой деятельности наличествует предпринимательский, гипотетический компонент и развивает теорию предпринимательства, понимаемого как способность людей создавать и распознавать возникающие вих окружении субъективные возможности получения прибыли и действовать так, чтобы их реализовать.

Мизес прямо утверждает, что существенный элемент предпринимательства— способность людей ктворчеству: «Созидательным является только человеческий ум, направляющий деятельность и производство» (Мisеs 1996; Мизес 2005, 134). Он резко критикует популярные заблуждения, изображающие предпринимательскую прибыль как результат простого принятия рисков, тогда как риск порождает неболее чем одну изстатей издержек производственного процесса, которая неимеет нималейшего отношения кпредпринимательской прибыли (Мisеs 1996; Мизес 2005). Мизес также обсуждает по существу ложную идею, согласно которой предпринимательство— это управленческий фактор производства, который можно покупать и продавать на рынке на основе максимизирующих решений. Впротивовес этому, он утверждает: «Чтобы добиться успеха вкоммерции, человеку ненужен диплом школы делового администрирования. Вэтих школах готовят подчиненных для выполнения рутиной работы. Там неготовят предпринимателей. Напредпринимателя нельзя подготовить. Человек становится предпринимателем, используя возможности и заполняя пробелы» (Мisеs 1996; Мизес 2005, 296).

Впоследние годы мизесовская теория предпринимательства получила дальнейшее развитие втрудах одного из наиболее выдающихся учеников Мизеса, Израэла Кирцнера, профессора экономики Нью-Йоркского университета, овкладе которого мы расскажем вглаве 7.

Предпринимательская способность людей нетолько объясняет их постоянный поиск и создание новой информации оцелях и средствах, нои является ключом кпониманию тенденции ккоординации, которая, при условии отсутствия насильственного вмешательства, постоянно и стихийно возникает на рынке. Именно предпринимательская способность ккоординации, как было показано вглавах1 и 2, делает возможным развитие логического корпуса экономической теории, лишенной ошибок сциентистского (математического и статистического) анализа, опирающегося на предположения онеизменности, полного заимствований изчуждого мира физических и естественных наук, бледной копией которого он является (Мirоwsкi 1991).

5.6. Метод экономической науки: теория иистория.

По сравнению сдругими представителями австрийской школы, Мизес разработал наиболее целостный и системный подход квопросу ометоде экономической науки, что и составляет его пятый крупный вклад вэту науку. Он утверждает, что общественные науки, или, скорее, науки очеловеческой деятельности, делятся на две ветви: праксиологию (общую теорию человеческой деятельности, самой развитой частью которой является экономическая теория) и историю.

Сфера праксиологии— это применение концептуальной категории «человеческая деятельность», для чего необходимо изсущности человеческой деятельности дедуктивно вывести праксиологические теоремы. При таком подходе экономическая теория строится априорным, дедуктивным способом, основываясь на концепции и категории деятельности. Отправной точкой служат небольшое число фундаментальных аксиом, присущих концепции деятельности. Важнейшая изних— сама категория деятельности, смысл которой втом, что, всоответствии сосвоей шкалой ценности, люди методом проб и ошибок выбирают цели и ищут средства, пригодные для их достижения. Другая аксиома говорит нам, что, поскольку средства редки, они вначале будут использованы для достижения наиболее ценных целей и только после того послужат удовлетворению всех других, менее насущных («закон убывающей предельной полезности»). Третья утверждает, что, делая выбор между двумя благами сидентичными свойствами, доступными вразные моменты времени, человек всегда предпочитает то, которое можно получить раньше («закон временнуго предпочтения»). Помимо этого, концепция человеческой деятельности включает следующие существенные элементы: деятельность всегда разворачивается во времени; время— редкий ресурс; люди действуют сцелью переместиться изодного состояния вдругое, сулящее большее удовлетворение.

Основываясь на этих аксиомах, Мизес спомощью логической дедукции строит экономическую теорию, ориентируя ее на проблемы, характерные для реальной жизни, и вставляя вцепочки логически дедуктивных рассуждений вподходящих местах релевантные данные опыта. Таким образом, данные опыта, известные и истолкованные всвете теории человеческой деятельности, позднее вновь используются вее рамке вкачестве «предположений» для создания теорем, сбольшей точностью отражающих реальную жизнь.

Таким образом, спозиции Мизеса, опыт служит только для того, чтобы направить любознательность исследователя копределенным проблемам. Он говорит нам, чт нужно исследовать, ноне дает указаний ометодологическом пути, которым мы должны следовать впоисках знания. Влюбом случае, согласно Мизесу, следует понимать два момента: вопервых, ниодно реальное явление неможет быть познано прежде, чем реальность неполучит истолкования всвете концепций и теорем человеческой деятельности; и, во-вторых, неопыт, атолько мышление может направлять исследователя кэтим гипотетическим типам человеческой деятельности и кпроблемам, которые хоть и неизвестны по прошлому опыту, номогут сдостаточным основанием рассматриваться как потенциально критически важные вбудущем.

Другой ветвью науки очеловеческой деятельности является история— систематический сбор и изучение данных опыта, связанного счеловеческой деятельностью. Следовательно, она имеет дело сконкретным содержанием прошлой человеческой деятельности.

Таким образом, для занятий этой наукой историк должен иметь всвоем распоряжении теорию, дающую ему возможность истолковывать действительность. Более того, он нуждается вособых суждениях значимости, чтобы определять, какие факторы оказывали наиболее существенное влияние на изучаемые им события прошлого (Vеrstеhеn, или понимание), и именно суждения значимости превращают его дисциплину вподлинное искусство.

Эти ценностные суждения, связанные спониманием, человек использует и всякий раз, когда ему нужно предсказать развитие окружающей обстановки, затрагивающее тот вид деятельности, вкотором он участвует. Тем неменее Мизес утверждает, что вэкономической науке невозможны «научные» предсказания, т.е. предсказания того типа, которые нам знакомы по естественным наукам. Напротив, законы нашей дисциплины исключительно логико-дедуктивны и позволяют только, так сказать, «качественные» предсказания. Они неимеют ничего общего стеми, которые делают ученые вобласти физики и прикладных наук, и совершенно невозможно дать точное предсказание относительно конкретных будущих событий. Разумеется, вповседневной жизни человек вынужден постоянно планировать свою деятельность и действовать всоответствии сопределенными представлениями отом, как будут разворачиваться события вдальнейшем. Делая эти предсказания, человек использует свое теоретическое знание, вего свете истолковывает факты (всегда полагаясь на собственное понимание, т.е. на свое знание конкретных обстоятельств ситуации, вкоторой он находится) и «предсказывает» ход событий, способных затронуть его деятельность. Таким образом, будущие события— это всегда большая неопределенность; человек способен лишь свести ее кминимуму (но нерассеять окончательно), если обладает значительными познаниями втеории и богатым опытом вобласти ценностных суждений и мотивов, побуждающих людей осуществлять определенные действия и вести себя определенным образом.

Таким образом, опыт свидетельствует, что некоторые люди лучше других подготовлены ктому, чтобы предпринимательски планировать свою будущую деятельность. Любой человек, действующий всоответствии сосвоими представлениями обудущем развитии событий, является предпринимателем. Вэтом смысле, согласно Мизесу, мы все являемся предпринимателями; всем людям ежедневно приходится предпринимать действия сучетом своих представлений отом, что случится вбудущем. Поскольку врожденной способностью кпредпринимательству обладают все люди, им приходится, используя свои теоретические знания и опыт, предугадывать ход грядущих событий. Однако ученый-экономист как таковой невсостоянии делать какие-либо конкретные предсказания, т.е. предсказания событий суказанием точного количества, места и времени. Как только экономист начинает настаивать на своей способности делать прогнозы, он явным образом тутже покидает область экономической науки ради человеческой, предпринимательской области предсказаний. Согласно Мизесу, предположение отом, что экономическая наука способна давать научные предсказания наравне сестественными науками, выдает полное невежество относительно мира, вкотором мы живем, и относительно природы человека вообще, атакже ошибочное представление ометодологических основах экономической науки вчастности (Мisеs 1996; Мизес 2005).

5.7. Заключение.

Людвиг фон Мизес признан самым значительным и влиятельным экономистом австрийской школы вХХ в. Кроме того, он сумел завершить самый важный— всравнении совсем, что было создано вавстрийской школе,— всеобъемлющий систематический экономический трактат, вкотором подробно объясняет все то существенное, что на протяжении своей жизни ему удалось достичь вобласти экономической науки. Работа озаглавлена «Человеческая деятельность: трактат по экономической теории», и первое немецкое издание Мизес подготовил накануне Второй мировой войны, будучи профессором вЖеневе. Первое английское издание появилось 14сентября 1949г., т.е. более пятидесяти лет назад. Стех пор 800-страничный труд, охватывающий все фундаментальные аспекты экономической науки спозиций субъективистского динамического австрийского подхода, был переведен на девять языков: немецкий (1940), английский (1949), итальянский (1959), испанский (1960), китайский (1978), французский (1985), португальский (1990), японский (1990) и русский (2000). Внашей области это одна изсамых цитируемых работ; на нее ссылаются прежде всего вмонографиях и статьях по экономическим вопросам вообще, атакже вработах по вопросам методологии экономической науки, и экономического анализа социализма вчастности. По оценкам, общий тираж этого подлинного шедевра экономической науки достигает 150тыс. экземпляров. Счтения этой работы следует начинать каждому, желающему глубже ознакомиться савстрийской экономической школой (Нuеrtа dе Sоtо 1995, l—lvii; Sаlеrnо 1999; Салерно 2007).

Глава 6 Ф. А. Хайек и с тихийный порядок рынка.

6.1. Биографическое введение.

Ф. А. Хайек был одной изведущих интеллектуальных фигур ХХвека. Многосторонний философ, великий классический либеральный мыслитель и лауреат Нобелевской премии по экономике за1974г., Хайек написал множество работ, оказывающих мощное влияние нетолько вэкономической науке, нои вфилософии и политике. Как было недавно сказано, наступающий период, если иметь ввиду историю экономической, политической и общественной мысли, бесспорно может быть назван «эрой Хайека».

Хайек появился на свет 8мая 1899г. всемье университетских преподавателей и высокопоставленных чиновников, вкоторой очень высоко ценилась интеллектуальная университетская жизнь. При этом молодой Хайек был далеко неблестящим студентом: живое, хаотичное интеллектуальное любопытство мешало ему прилежно сосредоточиться на многочисленных учебных курсах. По признанию самого Хайека, записывая лекции, он переставал понимать то, что слышит, апоскольку толком запомнить объяснения профессоров неудавалось, то когда он хотел аргументировать какую-то позицию, ему приходилось ех nоvо и сбольшим напряжением изобретать все доводы. Встатье «Два типа ума» (Науек 1978с, 50—56) Хайек отмечает, что свою интеллектуальную плодовитость всегда приписывал именно кажущейся хаотичности и интуитивности— качествам, характерным для его мышления и отличавшим его от других австрийских теоретиков, таких как Бём-Баверк и сам Мизес, чье владение предметом было абсолютным, так что они говорили онем предельно ясно и четко.

Вернувшись сфронтов Первой мировой войны (где он подцепил малярию и немного овладел итальянским), Хайек поступил вВенский университет, бывший вто время подлинным центром интеллектуальных тенденций и дискуссий. (Строгий анализ причин интеллектуального расцвета послевоенной Вены еще ненаписан.) Какое-то время Хайек предполагал изучать психологию и впоследствии действительно опубликовал книгу «Сенсорный порядок» (Науек 1952а), очень значительную работу, вкоторой изложил основы своего подхода кэпистемологии. Нов конце концов он остановился на праве и общественных науках, аобластью специализации выбрал экономическую теорию; его руководителем стал Фридрих фон Визер— как мы уже отметили, самый, пожалуй, путаный и эклектичный член второго поколения австрийской школы.

По собственному признанию Хайека, вэти годы его политические взгляды мало чем отличались от взглядов других студентов: он был социалистом «фабианского» толка, верившим вслед засвоим учителем Визером, что благотворное вмешательство государства может улучшить общество. Только после того, как Хайек прочитал «Социализм», критический трактат Мизеса, опубликованный в1922г., он расстался сюношескими социалистическими идеалами. Рекомендация Визера помогла Хайеку установить близкое профессиональное сотрудничество сМизесом, сначала ввозглавляемом им Управлении военных репараций, апотом вкачестве руководителя основанного Мизесом Австрийского института исследований делового цикла. Кроме того, Хайек стал одним изсамых усердных и продуктивных участников семинара по экономической теории, который Мизес проводил каждые две недели вВенской торговой палате, всвоем кабинете генерального секретаря.

Следует подчеркнуть, что Хайек вбольшом долгу уМизеса, идеи которого послужили отправным пунктом почти всех его работ по теории экономики.

Благодаря Мизесу Хайек вышел из-под нездорового влияния Визера и вернулся косновам австрийской концепции экономики, которые заложил Менгер, обогатил Бём-Баверк и укрепил Мизес, защищавший их от недальновидности позитивистских теоретиков вроде Шумпетера и приверженцев модели равновесия вроде Визера. Отношения между учителем Мизесом и учеником Хайеком развивались весьма необычно. Питая друг кдругу взаимное признание и уважение, временами они расходились во взглядах. Отметим, что Хайеку было свойственно подчеркивать свою интеллектуальную независимость от учителя, теории которого, как признавал сам Хайек, вконечном итоге неизменно подтверждались ходом развития реального мира.

В1931г. другой последователь Мизеса, Лайонел Роббинс, предложил Хайеку пост профессора вЛондонской школе экономики, который он и занимал до 1949г. Так Хайек стал ведущим представителем австрийской школы экономической теории ванглоязычном мире. Хайека всегда отличала предельная учтивость вотношении его оппонентов, которых он позволял себе упрекнуть разве что винтеллектуальной ошибке, нонивкоем случае невнедобросовестности. Так было, например, во время дискуссий ссоциалистами, Кейнсом, Найтом и чикагской школой, скоторыми он полемизировал нетолько ввопросах методологии (Хайек даже заявил, что после «Общей теории» Кейнса наибольшую опасность для экономической теории представляет книга Милтона Фридмена «Очерки по позитивной экономической теории» (Friеdmаn 1953), нотакже отеории денег, капитала и циклов (Науек 1994). Хайек непроизнес нислова упрека или протеста, даже когда на него яростно и несправедливо набросился Кейнс, ачлены экономического факультета Чикагского университета забаллотировали, высокомерно отказавшись принять всвои ряды «теоретика австрийской школы». (Ксчастью, Хайек вконце концов был принят— без официального жалованья, поскольку его оплату взял на себя частный фонд,— вКомитет по общественным наукам тогоже университета, где он написал свой монументальный труд «Конституция свободы» [Науек 1990а; Хайек 2007].).

Хайеку неочень повезло вличной жизни. В1949г. он разрушил свою семью, решив развестись сженой, чтобы жениться на страстной любви своей молодости— кузине, которая понедоразумению вышла замуж задругого. Хайек заново влюбился внее, приехав вВену после Второй мировой войны, когда кузина уже овдовела. Хайек и его семья дорого заплатили заэто решение. Английские друзья вслед заРоббинсом отвернулись от него, первая жена умерла, по-видимому, невынеся печали (тема эта была запретной, Хайек и его близкие отказывались об этом говорить). Какбы то нибыло, примирение сРоббинсом состоялось только много лет спустя по случаю свадьбы сына Хайека— Лоренса, так что Хайеку пришлось 1950-е и начало 1960-х годов провести в«ссылке» вСША. Хуже того, вэти годы Хайек начал страдать из-за серьезных проблем создоровьем: сначала от нарушения обмена веществ, что крайне ослабило и истощило его, потом он начал терять слух, что сделало его несколько сухим вличном общении, и, наконец, ученого терзали повторяющиеся приступы тяжелой депрессии, надолго лишавшие его интеллектуальной активности. Собственно говоря, во введении ксочинению «Право, законодательство и свобода» Хайек признавался: временами казалось, что болезни недадут ему закончить книгу (Науек 1981; Хайек 2006). Неизвестно, вкакой мере суровый личный опыт Хайека усилил его убежденность вогромной важности следования моральным образцам для сохранения человеческой жизни на личном и социальном уровне. Однако то, как он подчеркивал это всвоих работах, создает впечатление, что мысль принадлежит человеку, знающему, очем он говорит, по личному опыту.

Все проблемы создоровьем (телесным и психическим) чудесным образом исчезли, когда в1974г., ровно через год после смерти своего учителя Людвига фон Мизеса, Хайек получил Нобелевскую премию по экономике. Он почувствовал, что время изоляции внаучном мире осталось позади, и начался период неустанной деятельности, когда он ездил по всему миру, пропагандируя свои идеи, и даже сумел закончить еще несколько книг. (Последняя изних— «Пагубная самонадеянность: ошибки социализма», появилась, когда ученому было почти 90.) По сути дела, можно утверждать, что присуждение Хайеку Нобелевской премии стало началом поразительного возрождения современной австрийской экономической школы,— возрождения, ареной которого стал теперь весь мир.

Хайек всегда сторонился политики. Он полагал даже, что роль интеллектуала, главной жизненной целью которого должна быть научная истина, несовместима сролью политика, вынужденного ради голосов избирателей подчиняться диктату общественного мнения (Науек 1991). Хайек верил, что вдолгосрочной перспективе намного продуктивнее усилия, направленные на то, чтобы убедить интеллектуалов (и отсюда большой успех основанного им классического либерального общества Мон-Пелерин) или повлиять на общественное мнение. (Хайек отговорил Энтони Фишера от карьеры политика и убедил его, что для распространения вмире идей классического либерализма намного полезнее будет создать Институт экономических отношений (Institutе оf Есоnоmiс Аffаirs), апозднее— Исследовательский фонд Атлант (Аtlаs Rеsеаrсh Fоundаtiоn)). Вобщем, без стратегических инициатив Хайека невозможно представить то изменение общественного мнения и интеллектуального климата, которое привело кпадению Берлинской стены и свободнорыночной/консервативной революции, произошедшей вСША при Рейгане и вАнглии при Маргарет Тэтчер,— революции, которая оказала и продолжает оказывать столь мощное влияние на ход мировых событий.

Будет, пожалуй, уместным закончить этот раздел рассказом об отношении Хайека крелигии. Крещеный католик, он вюности перестал соблюдать обряды и стал агностиком. Тем неменее сгодами внем росло общее понимание ключевой роли религии всохранении обычаев, составляющих основу общества, и, вчастности, значения теологов испанского золотого века как предшественников современной экономической и общественной науки. Более того, в1993г. католический мыслитель Майкл Новак удивил интеллектуальный мир, сделав достоянием гласности длительный личный разговор папы Иоанна Павла II с Хайеком, незадолго до смерти последнего в1992г., и обратил внимание на несомненные признаки заметного влияния мыслей ученого вэнциклике Сеntеsimus Аnnus, особенно вглавахЗ1 иЗ2, которые полны заимствованиями изХайека (Nоvак 1993а; 1993b). Мы никогда неузнаем, смог ли Хайек, убежденный агностик, впоследние минуты жизни сделать необходимые шаги, чтобы постичь и принять ту высшую «антропоморфную» сущность, которая намного превосходило его способность понимания. Новот что нам известно наверняка: Хайек лучше, чем ктобы то нибыло, понимал опасности, которыми грозит обожествление человеческого разума, и ключевую роль религии визбежании этих опасностей, вплоть до того, что, как пишет Хайек впоследнем предложении своей последней книги, «от ответа на этот вопрос может зависеть выживание нашей цивилизации» (Науек 1988; Хайек 1992).

6.2. Исследование экономических циклов: межвременное рассогласование.

Первые десятилетия своей научной карьеры Хайек посвятил исследованию циклов. Он шел путем, намеченным Мизесом, ностал автором ряда собственных, очень существенных достижений. Шведская академия присудила ему в1974г. Нобелевскую премию главным образом заего работы 1930хгодов вобласти теории циклов.

Надо подчеркнуть, что, когда в1931г. Хайек прибыл вАнглию, его аналитический инструментарий был куда богаче, чем уего английских коллег вцелом и уКейнса вчастности. Прежде всего, Хайек владел теорией капитала Бём-Баверка и превосходно понимал, что мнимый «парадокс бережливости» теоретически совершенно бессмысленен. Ведь, согласно теории Бём-Баверка, любое увеличение сбережений ведет ксокращению потребления, тем самым понижая относительные цены потребительских товаров. То, что Хайек назвал «эффектом Рикардо», заключается вповышении спроса на инвестиционные товары, причиной чего является рост реальной заработной платы, который всвою очередь сеtеris раribus[9] вызывается понижением цен на потребительские товары, провоцируемым ростом сбережений. Уменьшение цен на потребительские товары ведет также котносительному росту предпринимательских прибылей на этапах, дальше всего отстоящих от потребления, где вусловиях падения процентных ставок, вызываемого изобилием сбережений, наблюдается повышение ценности продукции. Совместным результатом всех этих факторов является удлинение производственной структуры, капиталоемкость которой повышается под влиянием более щедрого финансирования, делающегося возможным благодаря увеличению количества реально сбереженных ресурсов (Науек 1995). Согласно Хайеку, проблема возникает, когда манипуляции денежным обращением вформе кредитной экспансии, осуществляемой банковской системы без опоры на реальные сбережения, делают доступными для предпринимателей новые финансовые ресурсы, которые превращаются винвестиции, как еслибы они действительно были результатом роста сбережений, что на деле нетак. Итогом оказывается удлинение инвестиционных процессов, отражающее искусственное понижение ставки процента, которое неможет продолжаться долго. Таким образом, для Хайека главное— это происходящие под влиянием роста денежной массы изменения относительных цен (точнее, цен на капитальные блага, используемые на разных этапах производственного процесса, и цен на потребительские товары). Количественная теория денег, которую интересует исключительно воздействие колебаний денежной массы на общий уровень цен, склонна игнорировать и затемнять данное явление.

Более того, Хайек понял, что в1920-х годах американский Федеральный резерв обдуманно проводил политику активной кредитной экспансии, чтобы нейтрализовать «дефляционные» последствия значительного роста производительности. Так что, даже несмотря на отсутствие заметного роста цен на потребительские товары и услуги, вэтот период происходил значительный рост денежной массы и сформировался огромный финансовый пузырь. Рано или поздно этот пузырь должен был лопнуть и вскрыть накопившиеся грубые инвестиционные ошибки. Хайек утверждает, что вситуации падения цен, отражающего общий рост производительности, политика стабилизации ценности денег неизбежно порождает серьезное межвременное рассогласование между решениями инвесторов и потребителей, которое рано или поздно должно принять форму экономической рецессии. Хайек выразил эти идеи встатье «Межвременное равновесие цен и изменение ценности денег» (“Intеrtеmроrаl Рriсе Еquilibrium аnd Моvеmеnts in thе Vаluе оf Моnеу”), опубликованной в1928г. (Науек 1937). Применив этот анализ ксуществовавшим тогда обстоятельствам, Хайек сумел предсказать Великую депрессию, начавшуюся воктябре 1929г., которую он всегда рассматривал как результат искусственной масштабной кредитной экспансии, проводившейся Федеральным резервом все предшествующее десятилетие (Нuеrtа dе Sоtо 2006, 424—431, Скоузен 2002).

Позднее, в1931г., Хайек опубликовал книгу «Цены и производство» (Науек 1935, Хайек 2007), пожалуй, свою самую значительную и известную работу по теории цикла. Вэтой короткой, ноимеющей ключевое значение, работе, Хайек объясняет, сточными аналитическими подробностями, каким образом кредитная экспансия, неимеющая опоры впредшествующем росте добровольных сбережений, искажает производственную структуру, искусственно делая ее чрезмерно капиталоемкой, требуя, чтобы допущенные ошибки были обнаружены вформе рецессии.

Для Хайека изменения денежной массы небывают нейтральными и всегда оказывают крайне пагубное влияние на структуру относительных цен. Когда новые деньги создаются вформе кредита, они всегда попадают вэкономику вконкретной точке. Первоначально деньги расходуются на определенные средства производства и производственные услуги, и только потом, медленно, последствия дополнительного вливания денег распространяется по всей производственной структуре. Это означает, что некоторые цены (на капитальные блага, дальше всего отстоящие от конечного этапа потребления) будут затронуты раньше других (цен на товары, стоящие ближе кпотреблению), и таким образом размещение ресурсов впроизводственной структуре изменится. Появление дополнительных фидуциарных денег, созданных банковской системой, означает, что некоторые предприниматели, которые неслибы постоянные убытки, теперь получают прибыль, амногие рабочие, которые немоглибы найти работу вопределенных секторах, легко ее получают.

Обычно новые деньги попадают на рынок вслед заискусственным снижением ставок процента (ниже «естественного» уровня), что является одним изэлементов политики кредитной экспансии и дешевых денег. Относительное падение учетной ставки и облегчение условий выдачи кредитов логически ведет кросту инвестиционных расходов по отношению кпотребительским, тем самым искажая индикаторы, которыми руководствуются предприниматели, особенно показатель относительной доходности капитала, вложенного на каждом изэтапов или стадий составляющих, согласно австрийцам и нашему знанию, производственную структуру.

Врезультате понижения процентных ставок прибыльными делаются инвестиции, которые раньше таковыми небыли. Относительный рост инвестиционных расходов всвою очередь толкает вверх цену факторов производства, что заставляет предпринимателей переходить кболее капиталоемким методам производства и обеспечивает повышение спроса на природные ресурсы. Втоже самое время происходит падение относительных прибылей вотраслях, производящих потребительские товары, где издержки постепенно повышаются, ацены— нет. Это кладет начало перетоку производительных факторов изотраслей, расположенных ближе кпотреблению, всамые капиталоемкие сектора хозяйства. Для того чтобы новая капиталоемкая система производства, которая только начала создаваться, смогла принести плоды, этот переток должен осуществляться достаточно долгое время. Хайек подчеркивает, что когда полезность машины зависит от производства других капитальных благ, без которых ее невозможно использовать, то машина оказывается бесполезной, если из-за нехватки ресурсов эти комплементарные товары оказываются непроизведенными.

Тем неменее раньше или позже новые деньги, которые банковская система впрыснула вэкономику, начинают попадать вкарманы владельцев факторов производства, и соответствующий рост денежных доходов толкает вверх спрос на потребительские товары. Нет причин полагать, что потребители заметно изменили изначальную пропорцию распределения денежных доходов между потреблением внастоящем и вбудущем. Поэтому если исключить гипотетический случай, вкотором экономические агенты направляют всбережения все новые деньги, созданные банковской системой (практически невероятное событие), то мы получим повышение относительных цен на потребительские товары, порождаемое: а) приходом новых, ликвидных денежных активов всектор потребительских товаров, что обеспечивает повышение спроса; и б) тем фактом, что производство потребительских товаров временно сокращается нетолько из-за временного отвлечения ресурсов изсекторов, расположенных ближе кпотреблению, нои потому, что многие ресурсы поглощены инвестициями, которые начнут давать отдачу только вконце продолжительного периода времени.

Повышение относительных цен всекторе потребительских товаров ведет кряду последствий, прямо противоположных вышеописанным, которые первоначально дает кредитная экспансия: прибыли начинают расти вотраслях, расположенных ближе кпотреблению, и относительно падать винвестиционных секторах. Капитальные блага, которые предприниматели начинают производить сприцелом на очень капиталоемкую структуру производства, теперь должны быть адаптированы, если это возможно, кменее капиталоемкой структуре (а потому и более трудоемкой, что логично, если учесть, что повышение потребительских цен всегда означает падение реальных ставок заработной платы). Врезультате начинается общий переток факторов производства изинвестирования впотребление, анаиболее капиталоемкие сектора (строительство, верфи, высокотехнологичные отрасли, компьютеры и коммуникации и пр.), прибыльные только при низких ставках процента, теперь несут большие убытки, поскольку, как теперь выясняется, их расширение было чрезмерным и неоправданным. Короче говоря, из-за нехватки реальных ресурсов, необходимых для завершения чрезмерно амбициозных изменений производственной структуры, экономический спад становится неизбежным. Эти изменения были предприняты по ошибке, объясняемой чрезмерной легкостью финансирования, ставшей результатом развязанной банковской системой искусственной кредитной экспансии. Внешними проявлениями спада являются избыток производственных мощностей винвестиционных секторах и относительная нехватка их всекторах, расположенных ближе кпотреблению.

Хайек подчеркивает, что рецессии представляют собой, по существу, кризисы, провоцируемые избыточным спросом на потребительские товары или, точнее, недостатком сбережений, иными словами, сбережений оказывается недостаточно, чтобы завершить ошибочно начатые инвестиции вкапиталоемкие производства. Врезультате кредитной экспансии возникает примерно таже ситуация, что на воображаемом острове, обитатели которого затеяли строительство машины, способной удовлетворять все их нужды, ноистратили свои сбережения и капитал раньше, чем достроили ее, апотому вынуждены забросить проект и заняться исключительно добычей пропитания, неимея возможности использовать при этом какой-либо капитал.

Таким образом, существование во многих производствах впериод рецессии «простаивающих мощностей» (особенно вотраслях, дальше всего отстоящих от потребления, таких как строительство, производство капитальных благ, телекоммуникаций или компьютеров) никоим образом недоказывает, согласно Хайеку, что капитала слишком много или что потребление недостаточно. Напротив, это признак того, что мы невсостоянии использовать весь наличный постоянный капитал, так как текущий спрос на потребительские товары настолько неотложен, что мы неможем себе позволить роскошь производить переменный капитал, необходимый для использования этих простаивающих мощностей.

Таким образом, Хайек доводит до логического конца теорию капитала Бём-Баверка и мизесовский анализ цикла, когда он описывает, как централизованное вмешательство вденежное обращение порождает широкое межвременное рассогласование между решениями экономических агентов (инвесторов и потребителей), и объясняет, что рецессия— это всего лишь этап здоровой реорганизации экономики. Хайек объясняет, что этот этап нельзя миновать, номожно его облегчить, если избегать последующей кредитной экспансии или искусственного стимулирования потребления и позволить силам рынка постепенно утвердить новую структуру производства, более соответствующую истинным желаниям участвующих вней экономических агентов (Нuеrtа dе Sоtо 2006, 265—341; см.: Уэрта де Сото 2007, гл. 5, 1—2).

Выше вкратце приведен предложенный Хайеком анализ теории экономического цикла, позднее завершенный вработе «Прибыль, процент и инвестиции» (Науек 1939), вкоторой он исходит изпредположения, что неиспользуемые факторы производства существуют. Хайек постепенно углублял и оттачивал свой анализ параллельно сдискуссиями сКейнсом и теоретиками чикагской школы по теории денег, капитала и циклов. Вследующем разделе мы рассмотрим эти дискуссии.

6.3. Дискуссии сКейнсом и чикагской школой.

Нет ничего удивительного втом, что Хайек ссамого начала противостоял теоретикам неоклассической традиции, которые из-за отсутствия корректной теории капитала и неспособности применить теорию предельной полезности кденьгам настаивали на том, чтобы подходить ктекущим экономическим проблемам исключительно смакроэкономических позиций.

Хайек выдвинул радикальные возражения против количественной теории денег, которой придерживались неоклассические экономисты вообще и чикагская школа вчастности: «Всилу своей макроэкономической природы она сосредоточена исключительно на общем уровне цен и внутренне неспособна обнаружить последствия, которые экспансия платежных средств оказывает на структуру относительных цен. Поэтому она неучитывает самые тяжкие последствия инфляционного процесса: ошибочное инвестирование ресурсов и, как результат, порождение соответствующей безработицы» (Науек 1980).

Помимо этого, Хайек возобновил дискуссию, которую Бём-Баверк вел сКларком по вопросу концепции капитала. Всвоей работе «Чистая теория капитала» (Науек 1941) и статье «Мифология капитала» (Науек 1936, 199—228) Хайек подверг критике основателя чикагской школы Фрэнка Найта заприверженность мифической концепции капитала как однородного самовозобновляющегося фонда, врезультате чего он проглядел структуру этапов производства, образующих всовокупности производственный процесс, и свел кнулю роль предпринимателя как внепрерывном создании, координации и поддержании этих этапов, так и врешении неделать этого. Согласно Хайеку, подход Найта очень опасен, поскольку одержимость равновесием ведет его вконечном счете кзащите необоснованных теорий недопотребления и, косвенным образом, коправданию кейнсианской политики искусственного вздувания эффективного спроса, нежелающей учитывать ее искажающее воздействие на микроэкономическую структуру общественного производства.

Впрочем, наибольшее значение имела дискуссия между Хайеком и Кейнсом, длившаяся на протяжении 1930-х годов (Науек 1995). Хайек положил начало дискуссии двумя большими рецензиями на книгу Кейнса «Трактат оденьгах», появившуюся на английском всамом начале 1930-х годов, когда Хайек только поселился вАнглии. Кейнс ответил яростными нападками на книгу Хайека «Цены и производство», и завязался спор, вкотором был выяснен ряд важных аспектов теории денег и циклов. Сегодня, когда кейнсианская лодка прочно села на мель, мы начнем стого, на чем закончилась дискуссия вконце 1930-х. Хайек особенно критиковал Кейнса заего макроэкономический подход и отсутствие надлежащей теории капитала, которая бы, подобно предложенной Бём-Баверком, изображала производственную структуру как совокупность этапов. Ввину Кейнсу он поставил и неразборчивость, скоторой тот принял вульгарный миф онедопотреблении, вчастности, несумев понять, что вполне можно получать прибыль на производстве определенного товара даже вусловиях падения спроса на него, если при этом инвестировать всокращение производственных издержек, внедряя дополнительные капитальные блага и создавая таким образом более капиталоемкую производственную структуру. Вэтой структуре на этапах, дальше всего отстоящих от потребления, обеспечивается занятость для факторов производства, высвобождаемых врезультате роста сбережений на этапах, расположенных ближе кпотреблению.

Более того, Хайек рассматривал кейнсианский рецепт выхода изВеликой депрессии как всего лишь временное решение, чреватое неблагоприятными последствиями. Действительно, любое искусственное повышение совокупного спроса ведет ксерьезному искажению структуры производства и способно породить лишь нестабильную занятость. Ктому же, когда современем станет ясно, что труд используется внеприбыльных производствах, возникнет еще большая безработица. Согласно Хайеку, предписываемые кейнсианцами и монетаристами фискальные и кредитно-денежные манипуляции вносят серьезные искажения вмежвременное согласование рынка. Поэтому Хайек выступает впользу политики жестких денежных стандартов и против валютного национализма и гибких обменных курсов, решительными сторонниками которых являлись Кейнс и теоретики чикагской школы. Вдругой замечательной книге, «Валютный национализм и международная стабильность» (Науек 1937), Хайек показывает, каким образом гибкие валютные курсы порождают и стимулируют глубокие искажения производственной структуры, неизбежно ведущие крецессиям, которых невозниклобы вусловиях фиксированных обменных курсов. Хайек утверждает, что гибкие валютные курсы препятствуют координации, осуществляемой рынком, и порождают излишние денежные искажения вреальном процессе размещения ресурсов.

Чтобы читателю было легче сопоставить радикальные различия вавстрийском подходе Хайека и вмакроэкономическом подходе кейнсианцев и монетаристов, мы свели эти различия втаблицу6.1.

Таблица 6.1
Два противоположных подхода кэкономической теории
Австрийская школа	Неоклассическая школа (монетаристы и кейнсианцы)
1. Время играет существенную роль	1. Влияние времени игнорируется
2. Капитал рассматривается как неоднородное множество капитальных благ, постоянно изнашивающихся и подлежащих замене	2. Капитал рассматривается как однородный самовоспроизводящийся фонд
3. Производственный процесс динамичен и разделяется на разнообразные, вертикальные этапы	3. Идея одномерной, горизонтальной производственной структуры, пребывающей в равновесии (кругооборот дохода)
4. Деньги влияют на процесс, изменяя структуру относительных цен	4. Деньги влияют на общий уровень цен. Изменения относительных цен не рассматриваются
5. Макроэкономические явления объясняются через микроэкономические (изменения относительных цен)	5. Макроэкономические агрегированные показатели мешают анализу стоящей за ними микроэкономической реальности
6. Приверженность теории, объясняющей повторяемость экономических кризисов институциональными причинами	6. Истинная теория циклов отсутствует. Кризисы объясняют внешними причинами (психологическими и/или ошибками кредитно-денежной политики)
7. Разработана детальная теория капитала	7. Теория капитала отсутствует
8. Сбережения играют решающую роль. Они порождают изменения длины производственной структуры и определяют выбор используемых технологий	8. Сбережения не имеют значения. Капитал производится горизонтально (того же самого все больше и больше), а производственная функция фиксирована и определяется состоянием технологии
9. Существует обратная взаимосвязь между спросом на средства производства и спросом на потребительские товары. Для любых инвестиций нужны сбережения и, следовательно, временное сокращение потребления	9. Спрос на средства производства прямо соотносится со спросом на потребительские товары
10. Предполагается, что производственные издержки субъективны и не предопределены	10. Производственные издержки объективны, реальны и предопределены
11. Рыночные цены определяют величину производственных издержек, а не наоборот	11. Исторические издержки производства определяют рыночные цены
12. Ставка процента — это рыночная цена, определяемая субъективными оценками временного предпочтения. Ставка процента используется для получения величины текущей стоимости, к которой тяготеет рыночная цена каждого капитального блага. Чтобы получить текущую стоимость капитальных благ, ожидаемый от них будущий поток доходов дисконтируют по ставке процента. Банковское дело с частичным резервированием и проводимая центральным банком политика манипулирования ставкой процента порождают повторяющиеся циклы бумов (искусственных) и спадов	12. Ставка процента определяется предельной производи- тельностью или эффективностью капитала, понимаемой как внутренняя ставка дисконтирования, при которой ожидаемый поток доходов равен издержкам производства средств производства (которые мыслятся неизменными и предопределенными). Считается, что в краткосрочной перспективе ставка процента зависит исключительно от объема денежной массы

6.4. Дискуссия ссоциалистами и критика социальной инженерии.

Начиная спубликации в1935г. сборника эссе о логической невозможности социализма «Коллективистское экономическое планирование» (Науек 1975), Хайек неутомимо и преданно, бок обок сМизесом, участвовал вдискуссии оневозможности экономического расчета при социализме. Основная идея Хайека, отраженная взаглавии последней написанной им книги, «Пагубная самонадеянность», состоит втом, что социализм представляет собой пагубное заблуждение интеллектуальной гордыни или научного высокомерия. Всвоих работах Хайек использует термин «социализм» вочень широком смысле, охватывающем нетолько так называемый реальный социализм (т.е. систему, основанную на государственной собственности на средства производства), нои вообще любую систематическую попытку спомощью принудительных методов социальной инженерии частично или целиком спроектировать или организовать какую-либо область сети человеческих взаимодействий, образующих рынок и общество. Хайек полагает, что социализм, вэтом широком смысле слова, представляет собой интеллектуальную ошибку, потому что для того, кто желает организовать общество или регулировать его, логически невозможно создать или получить информацию или знание, которые позволилибы ему исполнить волюнтаристское намерение «усовершенствовать» общество. Собственно говоря, общество, согласно Хайеку, неявляется системой, «рационально организованной» чьим-то умом, потому что оно представляет собой стихийный порядок, т.е. динамический процесс, постоянно развивающийся и возникающий входе непрерывного взаимодействия миллионов людей, который небыл и даже немог быть сознательно или обдуманно создан каким-либо одним человеком.

Сущность социального процесса, по Хайеку, заключается (как мы видели вглаве 2) всугубо личной, субъективной, практической и рассеянной информации, или знании, которую каждый человек— всвоих конкретных обстоятельствах места и времени— постепенно открывает и порождает вкаждом издействий, которые он предпринимает для достижения своих конкретных целей, действий, материализующихся вэтапах того увлекательного путешествия, каким является жизнь каждого человека. Для того чтобы люди могли по-предпринимательски открывать и передавать огромные объемы практической информации или знания, требующегося для сохранения и развития сегодняшней цивилизации, они должны иметь возможность— без каких-либо помех, особенно систематического или институционального насилия или принуждения,— свободно ставить перед собой цели и находить средства, необходимые для их достижения. Поэтому понятен тот смысл, вкаком Хайек рассматривает социализм, независимо от его типа или степени, как интеллектуальную ошибку. Содной стороны, человек, желающий «улучшить» или организовать определенную область общественной жизни спомощью институционального насилия, невсостоянии обладать огромными объемами практической, разрозненной информации, рассеянной по умам тысяч людей, которым приходится против своей воли выполнять его приказы. (Эта невозможность связана сограниченностью его способности понимания, собъемом информации и вособенности сневыразимой всловах и динамической природой практического знания, имеющего ключевое значение для жизни вобществе.) Сдругой стороны, систематическое использование принуждения и насилия, являющееся самой сутью социализма, непозволяет людям свободно стремиться ксвоим целям, нотем самым и цели немогут выступать вкачестве стимулов для открытия и создания практической информации, необходимой для развития и координации общества.

Хайек утверждает, что всилу техже самых причин, по которым социализм является интеллектуальной ошибкой и логической невозможностью, институты, имеющие особое значение для жизни вобществе (моральные, правовые, языковые и экономические), немогли быть обдуманно созданы кем-либо, аявляются результатом длительного эволюционного процесса, вкоторый вносили свой крошечные вклад ввиде опыта, желаний, стремлений, знания и пр. миллионы и миллионы людей сменяющих друг друга поколений, положивших, таким образом, начало ряда поведенческих норм (институтов), которые одновременно возникали впроцессе социального взаимодействия и делали этот процесс возможным. Эти поведенческие нормы, или материальные правила поведения, образуют промежуточную область между биологическим инстинктом, который затрагивает каждого изнас, и областью человеческого разума. Эта область промежуточна, потому что, хотя подобные правила поведения, несомненно, возникают врезультате человеческой деятельности, они включают огромные объемы информации, опыта и знаний, намного превосходящие возможности любого отдельного ума создать, постичь или задумать подобного рода институты снуля.

Правила поведения, делающие возможным возникновение цивилизации, появляются врезультате эволюционного процесса, входе которого социальные группы, первыми выработавшие нормы и правила поведения, благоприятные для мирной, добровольной торговли (совокупность правил и институтов, образующих право собственности), постепенно поглощают и подчиняют себе другие группы, сравнительно более отсталые из-за своей примитивной или родовой организации. Поэтому, как указывает Хайек, социалисты глубоко заблуждаются, полагая, что чувства и установки, типичные для малых примитивных групп (основанные на принципах солидарности, альтруизма и преданности), могут стать основой обширного порядка общественного сотрудничества, образующего современное общество. Всамом деле, принципы солидарности и альтруизма пригодны впримитивных группах именно потому, что вподобных группах потребности и особенности каждого члена хорошо известны. Однако попытка распространить принципы солидарности и альтруизма, типичные для родоплеменной группы, на обширный порядок общественного сотрудничества, где взаимодействуют и сотрудничают миллионы людей, которые незнают и никогда неузнают друг друга, способна привести лишь кисчезновению цивилизации, кфизическому уничтожению большей части человечества и возврату кпримитивному родоплеменному хозяйству, едва-едва обеспечивающего простое выживание.

Новый вклад Хайека состоял главным образом в демонстрации того, что идея Мизеса оневозможности экономического расчета при социализме представляет собой просто частный случай более общего принципа логической невозможности социальной инженерии или, иными словами, «конструктивистского» или «картезианского» рационализма. Поскольку рационализм этого типа покоится на иллюзии, что человеческий разум намного могущественнее, чем на самом деле он отражает пагубную сциентистскую заносчивость, непризнающую границ для будущего применения методов социальной инженерии. Хайек использует термин «сциентизм» для обозначения неоправданного применения вобщественных науках методов физических и естественных наук. В1940-х— начале 1950-х годов он написал ряд статей, которые позднее, в1955г., объединил всборнике «Контрреволюция науки» (Науек 1955; Хайек 2003). Вэтой книге Хайек дает уничтожающий анализ позитивистского рационализма, идущего от идей Конта, Сен-Симона и узкого бентамовского утилитаризма, предполагающих окружение, вкотором информация овыгодах и издержках каждого действия известна и позволяет принимать максимизирующие решения. Ксожалению, вэтотже период была опубликована работа Милтона Фридмана «Очерки по позитивной экономической теории» (Friеdmаn 1953), которая завоевала огромную популярность и дала новый импульс использованию позитивистской методологии внашей науке. Хотя Хайек всвоей книге вцелом предвосхитил и подверг критике большинство наиболее одиозных положений Фридмена, сам Хайек позднее заявил: «Знаете, ячасто говорю отом, что одна извещей, окоторых ябольше всего жалею, это что яне вернулся ккритике трактата Кейнса [«Общей теории»], нопочти также досадно, что яне подверг критике книгу Милтона “Очерки по позитивной экономической теории”, вопределенном смысле крайне опасную» (Науек 1994, 145). Это замечание может удивить тех, кто отождествляет Хайека слиберализмом чикагской школы, неотдавая себе отчет вочень глубоких методологических различиях между членами этой школы и австрийскими теоретиками. Вдругом месте он более подробно высказался ометодологических разногласиях сФридменом и неоклассиками: «Фридмен— это архипозитивист, считающий, что научные аргументы могут строиться только на том, что эмпирически доказано. Яже полагаю, что нам уже известно столько деталей вобласти экономической теории, что единственная задача— привести знания впорядок. Вряд ли мы нуждаемся вкакой-либо новой информации. Главная трудность— переварить уже известное. Статистика неделает нас мудрее, она лишь дает информацию оконкретной ситуации. Недумаю, что статистические исследования могут чем-то помочь вплане теории. ...У монетаризма Милтона и укейн­ ианства гораздо больше общего между собой, с чем уменя слюбым изэтих направлений. ...Чикагская школа мыслит, всущности, “макроэкономическими” понятиями. Они ведут анализ на уровне агрегированных показателей и средних: совокупное количество денег, общий уровень цен, общая безработица, все эти статистические величины. …Возьмите “количественную теорию” Фридмена. Сорок лет назад яписал, что уменя есть сильные возражения против нее, так как это очень грубый подход, оставляющий без внимания массу вещей. Мне досадно, что такой искушенный человек, как Милтон Фридмен, неиспользует ее вкачестве первого приближения, апринимает всю целиком. Так что вконечном итоге мы расходимся именно методологические вопросы» (Науек 1993, 129—130).

Наконец, следует помнить, что Хайек начал критический анализ теории равновесия сдвух плодотворных статей, опубликованных в1930-х и 1940-х гг.,— «Экономическая теория и знание» (1937) и «Использование знания вобществе» (1945). Вних подчеркивается вывод, ккоторому Хайек пришел входе дискуссий ссоциалистическими неоклассическими теоретиками, аименно, что они проглядели проблему неосуществимости социализма, поскольку всвоих моделях общего равновесия исходят изпредположения, что вся необходимая информация опеременных и параметрах совместных уравнений, описывающих равновесие, уже «дана». Хайек показывает, что, вопреки предположению теории экономического равновесия, вреальной жизни подобная информация никогда небывает «дана», аее постепенно открывают предприниматели вдинамичном процессе, который и должен быть объектом исследований экономистов. Таким образом, Хайек отвергает неоклассическую концепцию совершенной конкуренции и, следуя австрийской традиции (идущей от схоластов), предлагает динамичную модель конкуренции, понимаемой как процесс открытия информации. Эту идею он выразил вдвух важных статьях— «Смысл конкуренции» (1946) и «Конкуренция как процедура открытия» (1968) (Хайек 2000, 102—114; Хайек 1989).

6.5. Право, законодательство и свобода.

1949год, когда Хайек покинул Лондонскую школу экономики и перебрался вЧикагский университет, ознаменовался существенным изменением его исследовательской программы. Он отошел от проблем экономической теории и взялся заисследование правовых и институциональных факторов, ведущих ксвободному обществу. Хайек утратил интерес ктеоретическим дискуссиям 1950—1960-х годов, предметом которых были выросшие из«кейнсианской революции» макроэкономические концепции, и вожидании, когда уляжется буря сциентизма, взялся заначатое Карлом Менгером исследование возникновения и эволюции институтов. Плодом тридцатилетних усилий стали две работы первостепенной важности— «Конституция свободы» (Науек 1990а; Хайек 2007) и «Право, законодательство и свобода» (Науек 1978, 1981; Хайек 2006).

Здесь невозможно представить все достижения Хайека вобласти теории права и политологии, хотя на испанском эта работа уже проделана выдающимся исследователем его творчества (Dе lа Nuеz 1994). Отметим только наличие очевидной связи между достижениями Хайека вобласти экономической теории и вобласти теории права и политологии. Согласно Хайеку, поскольку социализм представляет собой системную, институционализированную атаку на свободу человеческой деятельности, осуществляемую посредством принуждающих декретов и приказов, следствием оказывается разрушение традиционной концепции права, понимаемого как совокупность правил, имеющих общий (равно применимых ккаждому) и абстрактный (поскольку они просто устанавливают рамки деятельности, никак при этом неоговаривая конкретных результатов социального процесса) характер. Врезультате материальное право оказывается вытесненным ложным «правом», которое представляет собой конгломерат административных предписаний, норм и приказов, точно устанавливающих, как именно должен действовать тот или иной человек. Так что по мере расширения и углубления государственного вмешательства вэкономику традиционные законы перестают действовать вкачестве норм личного поведения, аих роль принимают на себя принуждающие декреты и приказы, исходящие от властного органа (избранного демократически или нет), которые Хайек, противопоставляя их общей концепции права, называет «законодательством». Таким образом, сфера практического действия закона сужается и оказывается ограниченной теми областями, которые, даже если они являются объектом регулирования, непопадают под прямое влияние интервенционистского режима.

Более того, увсего этого есть еще очень существенное побочное следствие: поскольку вместе сматериальными законами исчезают и важные ориентиры, постепенно меняется и тип личности, так что люди утрачивают привычку приспосабливаться кабстрактным, общим правилам поведения. Они все вменьшей степени усваивают и соблюдают традиционные нормы поведения. Кроме того, социализм культивирует пренебрежение кзакону, поскольку во многих случаях неисполнение приказов властей становится вопросом выживания, адля коррумпированных предпринимателей этоже является залогом успеха, так что врезультате люди начинают воспринимать пренебрежение правилами как превосходное выражение человеческой изобретательности (которую нужно воспитывать и поощрять), ане как нарушение системы норм, чреватое опасностью для общественной жизни. Короче говоря, социализм толкает людей кнарушению закона, выхолащивает содержание закона и извращает его, дискредитируя закон на социальном уровне, врезультате чего граждане теряют всякое уважение кзакону.

Согласно Хайеку, это унижение концепции права неизменно сопровождается параллельным унижением концепции справедливости. Втрадиционном смысле справедливость— это равная обязательность для всех людей абстрактных материальных правил поведения, составляющих частное право и уголовное право. Поэтому вовсе неслучайно правосудие изображают сзавязанными глазами— оно и должно быть слепо вприменении закона, ибо сказано: «не будь лицеприятен книщему; и неугождай лицу великого» (Лев 19, 14). Поскольку социализм систематически искажает традиционную концепцию закона, он также подменяет традиционную идею справедливости. Ведь всоциалистической системе «справедливость» состоит преимущественно впроизвольных оценках, осуществляемых правящими органами или отдельными судьями, исходящими изболее или менее эмоционального впечатления оконкретных «конечных результатах» некоего социального процесса, который, как им представляется, они воспринимают вданный момент и смело пытаются направлять спомощью приказов. Получается, что теперь оценивается неповедение людей, авоспринимаемый «результат» поведения вложном контексте «справедливости», которую украшают прилагательным «социальная», чтобы сделать ее привлекательной для пострадавших от нее. Спозиций традиционного права, нет ничего более несправедливого, чем концепция социальной справедливости, потому что она опирается на взгляды, впечатления или оценки «результатов» социальных процессов, невзирая на оценку поведения людей спозиций норм традиционного права.

Хайек отмечает, что втрадиционном праве судьи выполняют чисто интеллектуальную функцию и неимеют права действовать под влиянием эмоций или личной оценки последствий приговора для каждой изсторон. Если, как это происходит всоциалистической системе, объективное применение закона оказывается необязательным и допускаются судебные решения, основывающиеся на более или менее субъективных эмоциональных впечатлениях, исчезает всякая правовая определенность, алюди скоро начинают понимать, что любое притязание может получить судебную защиту, если удастся произвести на судью благоприятное впечатление. Это становится мощным стимулом для сутяжничества, ав хаотической ситуации, создаваемой паутиной противоречивых и произвольных декретов, обременяет судей настолько, что их работа делается все более невыносимой и неэффективной. Процесс распада заканчивается только сфактическим исчезновением традиционного правосудия, атакже судей, которые превращаются вобычных бюрократов, подчиняющихся политической власти и отвечающих запроведение вжизнь ее распоряжений. Втаблице6.2 представлены основные различия между стихийным процессом, основанным на предпринимательстве и свободном взаимодействии людей, и организованной системой, базирующейся на приказах и институциональном принуждении. Таблица выявляет противоположные эффекты, оказываемые, согласно Хайеку, этими двумя подходами на концепции права и справедливости и их применение.

Таблица 6.2
Стихийный социальный процесс, основанный на предпринимательстве (свободное социальное взаимодействие)	Социализм (систематическая институциональная агрессия против предпринимательства и свободной человеческой деятельности)
1. Координация в обществе осуществляется стихийно благодаря предпринимательству, которое постоянно открывает и устраняет социальную рассогласованность, возникающую как возможность получения прибыли (стихийный порядок)	1. Предпринимаются попытки для обдуманной координации сверху с помощью исходящих от властей, принудительных указов, распоряжений и регулирования (организованная иерархия — от hiеrоs — священный и аrсhеin — властвовать)
2. Главной фигурой процесса является человек, действующий и проявляющий творческую предприимчивость	2. Главной фигурой процесса является лидер (демократический или нет) и государственный чиновник (человек, действующий в соответствии с административными приказами и постановлениями властей)
3. Социальное взаимодействие строится на договорных связях, а стороны обмениваются товарами и услугами в соответствии с материальными юридическими правилами (правом)	3. Социальное взаимодействие строится на гегемонических связях: одни приказывают, другие повинуются. В «социальной демократии» «большинство» осуществляет принуждение по отношению к «меньшинству»
4. Преобладает традиционная концепция права, понимаемого как совокупность абстрактных общих правил, равно применяемых ко всем независимо от привходящих обстоятельств	4. Преобладают постановления и предписания, формально во всем подобные традиционным нормам закона, но являющиеся особыми, конкретными указами, которые предписывают людям выполнять в определенных обстоятельствах определенные действия и не применяющиеся равным образом ко всем
5. Законы и институты, делающие возможными социальные процессы, не были созданы обдуманно, а развились из традиций; они заключают в себе накопленные многими поколениями огромные объемы практического опыта и информации	5. Органы власти обдумано выпускают постановления и предписания, которые в силу неустранимого неведения властей относительно гражданского общества отличаются крайним несовершенством и неосновательностью
6. Стихийный процесс делает возможным социальный мир, поскольку каждый человек, действующий в рамках закона, получает выгоду от своего практического знания и преследует собственные частные цели на пути мирного сотрудничества с другими людьми, стихийно приспосабливая свое поведение к поведению других людей, преследующих совсем другие цели	6. Должна преобладать и быть обязательной для всех одна цель или один набор целей, достижение которых обеспечивается обдуманными распоряжениями. Это ведет к неустранимому и бесконечному социальному конфликту и насилию, исключающим всякую возможность социального мира
7. Свобода понимается как отсутствие насилия или агрессии (как институциональных, так и не имеющих системного характера)	7. «Свобода» понимается как способность в любой момент достигать конкретные цели (посредством простого акта воли, приказа или прихоти)
8. Преобладает традиционное понимание справедливости, в соответствии с которым закон (его материальная часть) должен быть одинаковым для всех независимо от конкретных результатов социального процесса. Единственным видом равенства является равенство перед законом, применяемым системой правосудия, слепой к частным различиям между людьми	8. Преобладает ложная идея «справедливости результатов» или «социальной справедливости», иными словами, идея равенства результатов социального процесса независимо от поведения (какими бы они ни были с позиций традиционного права) участвующих лиц
9. Преобладают отношения абстрактного, экономического и делового характера. Ложные концепции лояльности, «солидарности» и иерархии не вмешиваются в жизнь людей. Каждый выстраивает свое поведение в соответствии с нормами материального права и участвует во всеобщем социальном порядке, в котором нет ни «врагов», ни «друзей», ни ближних, ни дальних, а есть просто множество людей, в большинстве своем неизвестных, с которыми человек взаимодействует взаимовыгодным и все более сложным и далеко идущим образом (истинное значение термина «солидарность»)	9. В социальной жизни преобладает политическое, а главные связи «родоплеменные»: а) преданность группе и ее вождю; б) уважение к иерархии; в) помощь «ближнему», с которым ты знаком («солидарность»), и пренебрежение и даже презрение к «другим», более или менее неизвестным людям, являющимся членами других «племен», которые только в силу этого вызывают недоверие и считаются «врагами» (ложное и близорукое значение термина «солидарность»)

Глава 7 Возрождение австрийской школы.

7.1. Кризис теории равновесия и математической экономики.

Три десятилетия после окончания Второй мировой войны, вплоть до 1975г., были внашей науке временем триумфа неоклассическо-кейнсианского синтеза и математических моделей равновесия. Вэтот период анализ спозиций теории равновесия стал основой экономической науки, хотя следует заметить, что ввопросе об использовании идеи равновесия экономисты разделились на два больших лагеря.

Один лагерь пошел заСамуэльсоном, который после публикации «Основ экономического анализа» (Sаmuеlsоn 1947) присоединился кХиксу вразработке неоклассическо-кейнсианского синтеза. Самуэльсон открыто принял теорию Ланге и Лернера овозможности рыночного социализма (Sаmuеlsоn 1947, 217, 232), атем самым и враждебное отношение коткрытой Мизесом теореме оневозможности социализма. Более того, Самуэльсон поставил перед собой цель реформировать экономическую науку на основе широкого применения математического языка и врезультате принял ряд упрощающих положений, которые почти целиком исключили изего модели богатство и сложность реальных рыночных процессов. Наэтом пути шаг зашагом средства анализа (математические методы) были смешаны сего содержанием, асинтаксическая ясность была достигнута ценой обеднения семантического содержания экономического анализа, вплоть до того, что непризнавался научный статус самых реалистичных, ноне использующих математику теорий. Атак называемой литературной экономической теории было отказано вправе на существование (Воеttке 1997, 11—64).

Теоретики этой группы, вкоторую вошли также Кеннет Эрроу, Джерард Дебрё, Фрэнк Хан, апозднее и Джозеф Стиглиц, приняли конкурентно-равновесную модель как нормативную, как идеальное состояние реальной экономической жизни. Поэтому когда они замечали, что реальные условия несоответствуют равновесию вусловиях совершенной конкуренции, то воображали, что выявили ситуацию «провала рынка», оправдывающую немедленное вмешательство государства, которое должно сдвинуть ситуацию кидеалу, представленному моделью общего равновесия.

Воппозиции кпервому лагерю сформировался второй, куда вошли теоретики равновесия, несмотря на это, являвшиеся сторонниками рыночной экономики. Ядро этой группы составляла чикагская школа, асреди ее ведущих авторов числились Милтон Фридмен, Джордж Стиглер, Роберт Лукас и Гэри Беккер, которых объединяла приверженность таким теоретическим принципам, как модель равновесия, принцип максимизации и допущение постоянства.

Реакция этих экономистов, которые хоть и были теоретиками равновесия, нозащищали рыночную экономику от нападок первого лагеря, выступавшего спозиции «провалов рынка», состояла вуказании на то, что модель равновесия достаточно точно описывает реальный мир, но,всоответствии спринципами школы общественного выбора, провалы государственного сектора всегда будет превосходить любые провалы частного сектора.

Теоретики чикагской школы считали, что этот подход обеспечивает им иммунитет от нападок теоретиков провалов рынка и что чикагский анализ доказывает ненужность государственного вмешательства вэкономику. Поскольку, сточки зрения этой школы, реальный мир очень похож на модель конкурентного равновесия, ее члены держались убеждения, что реальный рынок эффективен по критерию Парето и нетребует государственного вмешательства, тем более что коалиция политиков, избирателей и бюрократов также действует весьма неэффективно.

С точки зрения динамической австрийской концепции рынка, позиции обоих этих лагерей ввысшей степени уязвимы.

Вотношении чикагских моделей австрийцы отмечают, что те основываются исключительно на следующих исходных предположениях: равновесие, максимизация и постоянство. Австрийцы утверждают, что, прежде чем делать вывод отом, что реальная ситуация очень близка кмодели равновесия, чикагским теоретикам следовалобы разработать теорию реального рыночного процесса, котораябы объясняла, чем этот процесс напоминает равновесие, если он его вообще напоминает. Иными словами, вера представителей чикагской школы вто, что модель конкурентного равновесия достоверно описывает реальный мир, слишком утопична; они безо всякой необходимости оставляют фланги открытыми для идеологических противников изпервого лагеря, внекотором смысле более реалистичных.

Нои неоклассические теоретики провалов рынка, савстрийской точки зрения, допускают существенные ошибки. Они незамечают динамичных эффектов координации, осуществляемого предпринимателями, которые проявляются на реальном рынке. Эти теоретики предполагают, что спомощью государственного вмешательства каким-то образом можно приблизиться кидеалу общего равновесия, как еслибы плановые органы на самом деле могли получить информацию, которая вдействительности им принципиально недоступна. Австрийцам теоретики провалов рынка некажутся утопистами, напротив, некоторые изних считают мир куда худшим местом, чем он есть на самом деле. Но, сделав центром анализа равновесие, пусть даже вкачестве ориентира, они упускают извиду происходящий на рынке реальный процесс координации и тот факт, что столь критикуемое ими неравновесие неявляется проявлением нинесовершенства, нипровалов рынка, афактически представляет собой самую естественную черту реального мира и что влюбом случае реальный рыночный процесс превосходит все доступные для человека альтернативы.

Таким образом, если оставить встороне теорию общественного выбора, то, сточки зрения экономистов австрийской школы, вподходе теоретиков провалов рынка имеются две основных теоретические проблемы: во-первых, они неучитывают, что интервенционистские меры, предлагаемые ими сцелью приблизить состояние реального мира кмодели равновесия, крайне вредны для предпринимательского процесса координации, происходящего вреальном мире; и, во-вторых, они предполагают, что тот, кто осуществляет государственное вмешательство, может иметь доступ кпринципиально недоступной информации.

Австрийские теоретики предлагают выйти запределы двух равновесных подходов (предлагаемых чикагской школой и теоретиками провалов рынка), перенеся фокус экономических исследований на динамический процесс предпринимательской координации, который вконечном счете и обеспечивает движение ксостоянию равновесия, хотя вреальной жизни это состояние недостижимо. Тогда вфокусе исследования окажется немодель равновесия, аанализ динамики, т.е. исследование рыночных процессов, что позволит избежать серьезных пороков обеих разновидностей неоклассического подхода.

Два примера, измикро- и макроэкономики, помогут прояснить это предложение австрийцев.

Первый пример— это современное развитие теории информации, которое, по версии чикагской школы, началось сплодотворной статьи Стиглера «Экономическая теория информации» (Stiglеr 1961; Стиглер 1995). Стиглер и его последователи изчикагской школы рассматривают информацию объективно, т.е. как товар, который продают и покупают на рынке сучетом издержек и выгод. Эти теоретики признают, что вреальном мире существует неведение, ноутверждают при этом, что оно всегда существует на «оптимальном» уровне, так как поиск новой информации, объективно говоря, заканчивается, только когда предельные издержки оказываются выше предельного дохода.

Теоретики провалов рынка во главе сГроссманом и Стиглицем, всоответствии схарактерным для них подходом, дают иной экономический анализ информации. У них получается, что реальный мир пребывает всостоянии неэффективного равновесия, вкотором они выделяют следующий «провал»: поскольку экономические агенты считают, что цены являются эффективным носителем информации, возникает эффект «безбилетника», всилу которого экономические агенты незаботятся очастном приобретении нужной им дополнительной информации, потому что она стоит дорого. Эти теоретики делают очевидный для них вывод: рынок склонен производить неэффективно малый объем информации, что оправдывает вмешательство государства, когда выгоды превосходят издержки на отслеживание ситуации и пр. (Grоssmаn аnd Stiglitz, 1980).

Как мы отметили вначале этой книги, спозиции австрийской школы, принципиальной проблемой обоих подходов является то, что они рассматривают информацию как нечто объективное, как еслибы информация где-то «хранилась» (хотя порой никто незнает где). Вотличие от теоретиков двух неоклассических направлений, австрийцы полагают, что информация, или знание, всегда субъективна и неможет быть данной, потому что предприниматели постоянно ее создают или порождают входе выявления возможностей прибыли, что происходит, когда внепрерывно меняющейся конфигурации рыночных цен находят незамеченные прежде рассогласованность или нескоординированность. Таким образом, предпринимательская информация неможет распределяться сучетом издержек и выгод, потому что, пока предприниматели ее неоткроют, ее ценность никому неизвестна. Более того, раз невозможно осуществить максимизирующее распределение (с учетом издержек и выгод), весь предлагаемый чикагской школой анализ информации рассыпается как карточный домик.

Ктому же, пока свободное предпринимательство осуществляется без помех или запретов, нет оснований полагать, что рынок «недопроизводит» информацию, потому что отсутствуют критерии, по которым можно былобы оценить, насколько объем информации, реально создаваемой рынком, меньше «оптимального». Здесь непосредственно применим австрийский анализ теоретической невозможности социализма, всоответствии скоторым надзорный орган никогда несможет превзойти творческую предпринимательскую способность экономических агентов, являющихся главными движущими силами рыночных процессов. Как известно, падре Хуан де Мариана еще впериод испанского золотого века провозгласил, что слепой неможет быть поводырем зрячих (даже если зрение последних «несовершенно» или они видят только одним глазом).

Второй пример, помогающий понять австрийское предложение,— это разные теоретические предположения ученых относительно рынка труда. Как известно, теоретики чикагской школы неоклассической макроэкономической теории подвергли резкой критике иррациональность кейнсианского допущения отом, что ставки номинальной заработной платы негибки кпонижению. Мы уже видели, что члены чикагской школы рассматривают существующее на рынке неведение как, по определению, «оптимальное». Иными словами, безработный остается безработным, потому что предпочитает продолжить поиск более подходящей работы, чем принять то, что ему предлагают, откуда делается вывод отом, что на реальном рынке неможет существовать вынужденной безработицы. Они также делают вывод осуществовании экономических циклов, оказывающих влияние на занятость, причиной чего может быть либо ряд неожиданных изменений объема денежной массы, мешающих агентам четко отличать происходящие по реальным причинам изменения относительных цен от порождаемых инфляцией изменений общего уровня цен (Luсаs 1977), либо просто внезапное появление внешнего предложения, или реальных шоков (Куdlаnd аnd Рrеsсоtt 1982).

Сосвоей стороны, неокейнсианцы (Shарirо аnd Stiglitz 1984; Sаlор 1979) разработали разные модели безработицы всостоянии равновесия, основанные на максимизирующем поведении агентов, действующих вокружении, вкотором подтверждается гипотеза «эффективной заработной платы». Согласно этой гипотезе, непроизводительность определяет ставки заработной платы, а, наоборот, ставки заработной платы определяют производительность. Иными словами, чтобы поддерживать заинтересованность своих работников, предприниматели устанавливают ставки заработной платы на слишком высоком уровне, при котором рынок труда нерасчищается. Ивэтом случае, спозиций динамической австрийской концепции рынка, оба подхода совершенно неадекватны. Считать, как это делают чикагские теоретики, всю безработицу «добровольной» крайне нереалистично, поскольку тем самым предполагается, что реальные процессы координации, образующие суть рыночного процесса, уже завершены, апотому достигнуто и конечное состояние покоя, описываемое моделью равновесия. Насамом деле реальный рынок пребывает впостоянном состоянии неравновесия, и даже при отсутствии институциональных ограничений (законы оминимуме заработной платы, вмешательство профсоюзов и пр.) вполне возможно, что многие люди, которые былибы рады работать на определенных предпринимателей (а те срадостью принялибы их на работу), остаются безработными, и им так и несуждено встретить этих предпринимателей, аесли они и пересекутся, то несумеют воспользоваться взаимовыгодной возможностью заключить договор онайме— просто всилу недостатка предпринимательской бдительности.

Чтоже касается теоретиков гипотезы «эффективной заработной платы», представление отом, что вотсутствие юридических или профсоюзных ограничений состояние вынужденной безработицы может— из-за «эффективной заработной платы»— длиться сколь угодно долго, прямо противоречит предпринимательскому желанию нанимателей и наемных работников получать прибыли и избегать убытков. Всамом деле, еслибы рабочие потребовали слишком высокую заработную плату и, как следствие, несмоглибы найти работу, они снизилибы свои требования; точно также и вслучае предпринимателей: еслибы кто-то переплачивал своим рабочим, чтобы они были довольны, апозднеебы обнаружил, что может нанять такихже или даже более толковых работников заменьшие деньги, вконце концов он вынужден былбы изменить стратегию по доброй воле или под давлением, чтобы выжить на рынке. Более того, мы даже неупомянули, что неокейнсианцы проглядели то, какие серьезные последствия для занятости имеет государственное вмешательство вработу рынка труда, понимаемого как динамический процесс.

Спозиций австрийской школы, экономические циклы неявляются ничисто экзогенными явлениями (вызываемыми неожиданными внешними изменениями, реальными шоками и т.п.), как полагают чикагские теоретики, ничисто эндогенными (провоцируемыми негибкостью номинальной или реальной заработной платы или эффективной заработной платой), как считают кейнсианцы. Для австрийцев, как нам известно, причины экономических циклов кроются вопределенных денежно-кредитных институтах (банковское дело счастичным резервированием под управлением центрального банка). Хотя сегодня эти институты считаются чисто рыночными, они невозникли входе естественного развития, абыли навязаны извне и порождают значительную рассогласованность впроцессе межвременной рыночной координации (Нuеrtа dе Sоtо 2006; Уэрта де Сото 2007).

Поэтому можно сделать вывод, что динамическая австрийская концепция рынка сглаживает недостатки и смягчает крайние выводы двух течений теории равновесия (чикагской школы и неокейнсианства), атакже привносит ванализ элемент реализма, позволяющего обойти порождаемые обоими вариантами неоклассического подхода серьезные ошибки втеории и экономической политике.

Поэтому неудивительно, что современная экономическая наука, вкоторой господствует математический язык обеих ветвей теорий равновесия, по общему мнению, переживает глубокий кризис. Можно выделить следующие главные его причины: во-первых, акцент на исследование состояний равновесия, неимеющих ничего общего среальностью, нозато являющихся единственными состояниями, которые поддаются математическим методам анализа; во-вторых, полное пренебрежение ролью динамических рыночных процессов и реальной конкуренции, либо их исследование ведется под неправильным углом зрения; в-третьих, недостаточное внимание роли, которую играют на рынке субъективная информация, знание и процессы обучения; и, в-четвертых, неразборчивость виспользовании макроэкономических агрегатов и сопутствующее пренебрежение исследованием процессов координации планов индивидуальных участников рынка. Все эти факторы объясняют царящее вэкономической науке непонимание наиболее острых проблем реальной экономической жизни нашего времени, атакже состояние кризиса и падение престижа нашей науки. У всех вышеперечисленных факторов есть один общий источник: нереалистичность допущений и попытка применить методологию, характерную для естественных наук, внауках очеловеческой деятельности, вобласти, им совершенно чуждой. Именно состояние кризиса экономической науки объясняет также и начавшееся в1974г. мощное возрождение австрийской школы экономической теории, члены которой смогли, имея ввиду необходимость перестройки нашей дисциплины, предъявить альтернативную парадигму, гораздо более реалистичную, логически последовательную и плодотворную.

7.2. Ротбард, Кирцнер и возрождение австрийской школы.

Присуждение в1974г., через год после смерти Мизеса, Нобелевской премии по экономике Ф. А. Хайеку, его самому блестящему ученику, и растущее недоверие к кейнсианской макроэкономической теории и ее интервенционистским рецептам— ситуация, впервые ставшая очевидной впериод стагфляции 1970-х,— придали новый импульс доктринальному развитию австрийской школы (Кirznеr 1987, 148—150).

Ведущую роль вэтом возрождении австрийской школы сыграли два самых блестящих американских ученика Мизеса— Мюррей Ротбард и Израэл Кирцнер.

Ротбард родился в1926г. вНью-Йорке, всемье еврейских иммигрантов изПольши. Докторскую степень он получил вКолумбийском университете (Нью-Йорк), где учился под руководством своего соседа, знаменитого экономиста Артура Бернса. Ротбарду повезло стать участником семинара, который вто время Людвиг фон Мизес проводил вНью-Йоркском университете, и он сразу выдвинулся вчисло его самых молодых, одаренных и многообещающих учеников. Современем Ротбард стал профессором экономики вНью-Йоркском политехническом институте, апозднее вНевадском университете, штат Лас-Вегас, где и преподавал вплоть до своей внезапной смерти 7января 1995г. Ротбард был одним изсамых последовательных, разносторонних и настойчивых мыслителей австрийской школы, занимавшихся разработкой естественно-правового философского фундамента экономического либерализма. Он опубликовал более двадцати книг и сотни статей, включая важные работы по экономической истории, такие как «Великая депрессия вАмерике» (Rоthbаrd 1975), и по экономической теории, например «Человек, экономика и государство» (Rоthbаrd 1993), атакже «Власть и рынок» (Rоthbаrd 1977; Ротбард 2002; Ротбард 2007). Кроме того, недавно издательство «Эдвард Элгар» опубликовало вАнглии книгу «Логика деятельности», двухтомную антологию основных статей Ротбарда по экономической теории (Rоthbаrd 1997). Тоже издательство осуществило посмертную публикацию двух томов монументальной работы Ротбарда «Австрийский взгляд на историю экономической мысли» (Rоthbаrd 1995а, 1995b).

Израэл Кирцнер родился вАнглии в1930г. и после ряда семейных пертурбаций перебрался вНью-Йоркский университет для изучения делового администрирования. Также случайно (для получения степени нужно было набирать баллы взачетную книжку, и он решил походить на семинар профессора ссамым большим числом публикаций, которым оказался Мизес) он вошел вконтакт свеликим австрийцем и стал еще одним усердным участником мизесовского семинара. Более того, Кирцнер понял, что его призвание— преподавать, и стал профессором экономики втомже институте, где незадолго до этого получил докторскую степень. Кирцнер специализировался вразвитии динамического понимания предпринимательства и визучении координационной функции предпринимательства на рынке. Он опубликовал несколько значительных книг на эту тему, втом числе «Конкуренция и предпринимательство» (Кirznеr 1973; Кирцнер 2001; Кирцнер 2007), «Восприятие, возможность и прибыль» (Кirznеr 1979) и «Открытие и капиталистический процесс» (Кirznеr 1985).

Кроме того, вкниге «Открытие, капитализм и распределительная справедливость» (Кirznеr 1989) Кирцнер исследовал последствия применения его динамичной концепции предпринимательства для социальной этики. Наконец, он написал множество статей по австрийской экономической теории вцелом и опредпринимательстве вчастности и сумел вних представить очень четкое, вдохновляющее понимание роли предпринимательства врыночных процессах, которое мы уже изложили вглаве 2 этой книги.

Вновом возрождении австрийской школы принимала участие большая группа молодых теоретиков изразличных европейских и американских университетов. Среди американских университетов выделяются Нью-Йоркский (Марио Риццо и Израэл Кирцнер), университет Джорджа Мейсона (Питер Бёттке, Дональд Лавой и Карен Вон) и Обернский университет, шт. Алабама (профессора Роджер Гаррисон, Джозеф Салерно и Ганс-Герман Хоппе), ав других учебных заведениях мы видим, среди многих других, столь заметных австрийских экономистов, как Йорг Гвидо Хюльсманн, Джералд О’Дрисколл, Лоренс Уайт и Джордж Селгин. ВЕвропе упомянем профессоров Стивена Литтлчайлда и Нормана Барри изБукингемского университета, профессоров Уильяма Кейзера и Геррит Мейджер вГолландии, профессора Раймундо Кубедду вИталии, профессоров Паскаля Салена и Жака Гарелло во Франции, профессора Хосе Мануэля Морейру изуниверситета Опорто вПортугалии, ав Испании кавстрийской школе тяготеет растущая группа профессоров и исследователей, осознающих огромную ответственность, налагаемую признанием испанских корней школы (см. главу 3), которая быстро консолидируется и включает профессоров Рубио де Урквиа, Хосе Хуана Франка, Анхела Родригеса, Оскара Вару, Хавьера Аранзади дель Керро и пр.

Кроме того, последние двадцать пять лет наблюдается значительный рост публикаций книг и монографий авторов, принадлежащих кавстрийской школе экономической теории, аих статьи регулярно появляются вдвух научных журналах: Тhе Quаrtеrlу Jоurnаl оf Аustriаn Есоnоmiсs, публикуемом раз вквартал издательством Тrаnsасtiоn Рublishеrs вСША, и Тhе Rеviеw оf Аustriаn Есоnоmiсs, выходящем дважды вгод виздательстве Кluwеr Асаdеmiс Рublishеrs вГолландии.

Наконец, регулярно собираются всевозможные международные конференции и семинары, дающие возможность обсудить новые идеи и достижения современной австрийской школы экономической теории. Вних участвуют профессора и исследователи совсего мира.

7.3. Текущая исследовательская программа австрийской школы и ее предсказуемый вклад вбудущее развитие экономической науки.

Падение Берлинской стены, ас ней и реального социализма оказало глубокое влияние на господствовавшую до тех пор неоклассическую парадигму и общую ситуацию вэкономической науке. Представляется очевидным, что экономика как наука потерпела серьезное поражение, потому что, заединственным исключением австрийской школы, экономисты несмогли предвидеть столь важное событие и дать его адекватный анализ. Ксчастью, благодаря пережитому конфузу унас теперь есть возможность верно оценить природу и степень искажений, вносимых неоклассическими «теоретическими окулярами», которые до настоящего момента мешали большинству экономистов сдостаточной ясностью видеть и понимать наиболее значительные события общественной жизни. Более того, нет необходимости осуществлять перестройку экономической науки «с нуля», так как многие необходимые аналитические инструменты уже разработаны и отшлифованы австрийскими теоретиками, которым ссамого основания школы приходилось отстаивать, объяснять и уточнять свою позицию впостоянных дискуссиях соппонентами-сциентистами.

Вряд ли можно здесь перечислить все области нашей дисциплины, затронутые сложившейся ситуацией, и уж тем более неполучится детально описать новое содержание, которое может привнести вклад представителей австрийской школы, поэтому мы ограничимся рядом отдельных примеров.

Во-первых, следует отметить теорию институционального принуждения, развившуюся изавстрийского анализа социализма. Мы уже объяснили, что каждый акт предпринимательства подразумевает открытие новой информации, ее распространение на рынке и согласование нескоординированного поведения людей, и все это врамках стихийного эволюционного процесса, который делает возможной жизнь вобществе. Поэтому ясно, что систематическое, институционализированное принуждение, сопутствующее социализму и интервенционизму (т.е. государственному вмешательству врыночную экономику), вбольшей или меньшей степени блокирует нетолько создание и распространение информации, нои нечто еще более серьезное: стихийный процесс координации рассогласованного поведения и, таким образом, само сохранение скоординированного социального процесса. Вобщем, необходимость анализа рассогласованностей, создаваемых экономическим интервенционизмом всюду, куда он вторгается, открывает огромное новое поле для исследований.

Во-вторых, необходимо отказаться от распространенной функциональной теории образования цен и заменить ее теорией цен, объясняющей, как последовательный эволюционный процесс приводит кдинамичному формированию цен. Движущей силой этого процесса служит предпринимательство, т.е. человеческая деятельность участников рынка, ане пересечения более или менее загадочных кривых или функций, которые влюбом случае неимеют реального значения, потому что информация, предположительно необходимая для их изображения, даже несуществует вумах участников.

В-третьих, следует отметить развитие австрийской теории конкуренции и монополии, которая призывает котказу от топорной статической теории рынков, предлагаемой встандартных учебниках, и замене ее теорией конкуренции, понимаемой как динамический, чисто предпринимательский процесс соперничества. Такая теория делает неактуальными проблемы монополии вих традиционном понимании и выдвигает на первый план институциональные ограничения предпринимательства во всех сферах рынка. Более того, важным политическим следствием австрийского подхода кконкуренции и монополии является необходимость пересмотра всей антимонопольной политики и законодательства, которые, савстрийской точки зрения, оказываются ненужными и даже вредными (Кirznеr 1998—1999, 67—77; Аrmеntаnо 1972).

В-четвертых, как мы уже видели, теория капитала и процента находится под сильным влиянием субъективистского подхода австрийской школы. Необходимо опять ввести теорию капитала всостав университетских курсов экономики, чтобы преодолеть неадекватность макроэкономического подхода, игнорирующего микроэкономические процессы координации, происходящие впроизводственной структуре реальной экономики.

В-пятых, по мнению представителей австрийской школы, вближайшем будущем наиболее трудной теоретической задачей для нашей науки может оказаться теория денег, кредита и финансовых рынков. Сзавершением теоретического анализа социализма наименее изученной и самой жизненно важной областью является сфера денег и кредита, где продолжают господствовать методологические ошибки, теоретическая путаница и систематическое принуждение центральных банков. Социальные отношения, включающие использование денег, наиболее абстрактны и трудны для понимания, апотому знание, порождаемое ими, отличается наибольшей обширностью, сложностью и трудноуловимостью, что всвою очередь делает вмешательство государства вэтой области особенно пагубным и вконечном счете непосредственной причиной регулярных экономических спадов (Нuеrtа dе Sоtо 2006; Уэрта де Сото 2007).

В-шестых, теория экономического роста и экономической отсталости, опирающаяся на модели равновесия и макроэкономические агрегаты, была сформулирована без учета единственных подлинных героев этого процесса: людей, их бдительности и творческой предприимчивости. Поэтому следует перестроить всю теорию роста и экономической отсталости, устранив элементы, служащие оправданием институционального принуждения и делающие эту теорию нетолько бесполезной, нои опасной. Необходимо сосредоточиться на теоретическом исследовании процессов обнаружения возможностей развития, которые остаются незамеченными из-за недостатка предпринимательского элемента, несомненно, являющегося ключом кпреодолению экономической отсталости.

В-седьмых, теже соображения применимы ктак называемой экономической теории благосостояния, которая основана на фантасмагорической концепции эффективности по Парето и впринципе бесполезна и неотносится кделу, потому что может работать только встатичной ситуации, характеризующейся наличием полной информации, чего никогда небывает вреальности. Соответственно эффективность зависит неот критерия Парето, адолжна быть определена через способность предпринимательства кстихийному координированию рассогласованностей, возникающих вситуациях неравновесия (Соrdаtо 1992).

В-восьмых, теория «общественных» благ всегда была чисто статичной и строилась врамках парадигмы равновесия, поскольку исходила изтого, что обстоятельства, определяющие «совмещенность предложения» и «неисключительность впотреблении», заданы и неизменятся. Однако спозиций динамической теории предпринимательства любой явный пример коллективного блага создает для кого-то возможность открыть и устранить ситуацию посредством предпринимательского творчества вправовой и/или технологической области. Поэтому, сточки зрения австрийской школы, множество общественных благ имеет тенденцию становиться пустым; тем самым во многих областях общественной жизни исчезает самое затасканное алиби, привлекаемое воправдание государственного вмешательства вэкономику.

В-девятых, отметим исследовательскую программу, развиваемую австрийскими теоретиками вобласти теории общественного выбора и экономического анализа институтов и права. Внастоящее время вэтих областях исследователи пытаются избавиться от нездорового влияния статичной модели, основанной на предположении ополноте информации,— модели, которая унеоклассиков породила псевдонаучный анализ многих законов, опирающийся на методологические предположения, идентичные тем, которые впрошлом привлекались для оправдания социализма (полнота информации). Подобные предположения исключают динамический, эволюционный анализ стихийных социальных процессов, чьей движущей силой является предпринимательство. Представители австрийской школы видят явное противоречие впопытке анализа правовых норм и правил, исходя изпарадигмы, которая, подобно неоклассической, предполагает неизменность окружения и полноту информации (безусловной или вероятностной) относительно издержек и выгод, вытекающих изэтих норм и правил. Всамом деле, еслибы такая информация существовала, внормах и правилах небылобы необходимости, так что былобы эффективнее заменить их простыми приказами. Собственно говоря, если что-то и может служить объяснением и обоснованием эволюционного возникновения права, то это именно свойственное людям неустранимое неведение.

В-десятых, достижения австрийских теоретиков вцелом и Хайека вчастности дали революционный толчок развитию теории народонаселения. Для австрийцев люди неоднородный фактор производства, амножество личностей, наделенных врожденной способностью кпредпринимательскому творчеству. Поэтому они рассматривают рост численности населения некак помеху экономическому развитию, акак его движущую силу и необходимое условие. Более того, было показано, что развитие цивилизации включает постоянный рост горизонтального и вертикального разделения практического знания, которое возможно только вусловиях параллельного роста числа людей, достаточного для поддержания наращивания объема практической информации, используемой на социальном уровне (Нuеrtа dе Sоtо 1992, 80—82). Эти идеи были затем развиты учеными, находившимися под влиянием австрийской школы, такими как Джулиан Саймон, который применил их ктеории роста населения встранах третьего мира и канализу положительных экономических последствий иммиграции (Simоn 1989, Simоn 1994; Саймон 2005).

Инаконец, в-одиннадцатых, достижения австрийской школы оказывают мощное влияние вобласти теоретического анализа справедливости и социальной этики. Замечательными примерами этого является нетолько предложенный Хайеком во втором томе сочинения «Право, законодательство и свобода» критический анализ концепции социальной справедливости, нои упомянутая выше работа Кирцнера «Открытие, капитализм и распределительная справедливость», где он продемонстрировал, что укаждого человека есть право на плоды его собственной творческой предприимчивости. Всвоем анализе Кирцнер развивает и доводит до конечных логических следствий подход кэтому вопросу, предложенный ранее Робертом Нозиком (Nоziск 1974; Нозик 2007). Наконец, один изсамых блестящих учеников Ротбарда— Ганс-Герман Хоппе разработал априорное обоснование прав собственности и свободного рынка на основе принципа Хабермаса, согласно которому аргументация предполагает существование и признание собственности каждого человека на свое тело и личные качества. Основываясь на этом принципе, Хоппе логически выводит целостную теорию свободного рынка и капитализма (Норре 1989), которая дополняет обоснование свободы, исходящее изконцепции естественного права, предложенное Ротбардом вставшем уже классическим трактате «Этика свободы» (Rоthbаrd 1998).

Можно былобы упомянуть и другие области исследований, вкоторых программа неоавстрийской школы экономической теории, несомненно, даст плодотворные результаты. Номы считаем, что уже вдостаточной мере обозначили направление, вкотором сможет двинуться вбудущем экономическая наука, освободившись от теоретических и методологических изъянов, пока сковывающих ее развитие. Вновом столетии широкое распространение австрийского подхода обеспечит становление более обширной, богатой, реалистичной и внятной социальной науки, которая всецело будет служить человечеству.

7.4. Ответы на некоторые замечания икритику.

Ну атеперь перейдем кответу на ряд наиболее типичных критических выпадов против австрийской парадигмы и объясним, почему мы считаем их необоснованными. Чаще всего австрийцам предъявляют следующие критические замечания.

А) Два подхода (австрийский и неоклассический) неисключают, авзаимодополняют друг друга.

Таков тезис тех неоклассических авторов, которые хотелибы сохранить эклектическую позицию и обойтись без прямого противостояния австрийской школе. Ноавстрийцы видят вэтом неболее чем прискорбное следствие нигилизма, типичного для методологического плюрализма, всоответствии скоторым все методы приемлемы, так что уэкономической науки остается только одно дело— выбор методов, наиболее пригодных для решения каждой конкретной проблемы. Австрийские авторы рассматривают эту позицию как попытку оградить неоклассическую парадигму от уничтожающей методологической критики. Тезис о совместимости былбы обоснован, еслибы неоклассический метод (основанный на равновесии, постоянства и узких концепциях оптимизации и рациональности) соответствовал тому, как действуют люди вреальности, ане велбы кискажению теоретического анализа, что ему, по мнению австрийцев, свойственно. Это объясняет необходимость переформулировать теоретические выводы неоклассиков спозиций динамической субъективистской австрийской методологии, выявить аналитически ущербные и отбросить их как несостоятельные. Ведь невозможно представить, что неоклассическая парадигма способна вместить реалии человеческой жизни, которые, подобно творческой предприимчивости, неукладываются вконцептуальные рамки ее категорий. Попытка уложить изучаемую австрийцами субъективную реальность человеческой деятельности впрокрустово ложе неоклассической парадигмы неизбежно ведет либо квопиющему ее пародированию, либо кблагополучному краху неоклассического подхода и замене его более богатой и реалистичной, сложной и проясняющей концептуальной схемой, характерной для австрийской школы.

Б) Австрийцам неследует критиковать неоклассиков заиспользование упрощенных допущений, делающих реальность более легко постижимой.

Вответ на этот часто используемый аргумент австрийские экономисты возражают, что одно дело— упрощенное предположение и совсем другое— совершенно нереалистичное. Допущения неоклассиков негодятся именно потому, что противоречат эмпирической реальности, тому, как люди действуют и выражают себя (динамически и творчески). Неупрощенность, афундаментальная нереалистичность неоклассических предпосылок ставит под сомнение, сточки зрения австрийцев, обоснованность теоретических выводов, ккоторым приходят неоклассики врезультате анализа изучаемых ими проблем прикладной экономики.

В) Австрийцы несмогли формализовать свои теоретические построения.

Это единственный аргумент, выдвинутый Стиглицем внедавнем критическом анализе моделей общего равновесия (Stiglitz 1994, 24—26). Мы уже объяснили, почему большинство австрийских экономистов ссамого начала очень скептически относятся киспользованию математического языка внашей науке. Австрийцы рассматривают использование математики, скорее, как порок, ане достоинство, потому что этот символический язык был разработан для нужд логики, естественных наук и инженерного дела. Вовсех этих областях нет ничего похожего на субъективное время и творческую предприимчивость, апотому вматематических построениях отсутствуют самые главные особенности людей, являющихся главными фигурантами изучаемых экономикой социальных процессов.

Более того, нет никакой уверенности втом, что математики когда-либо справятся сзадачей разработки совершенно новой «математики», которая позволит анализировать творческую способность человека во всем ее разнообразии. Для этого им пришлосьбы отказаться от заимствованных ими вфизическом мире постулатов постоянства, лежащих воснове всех известных математических языков. Снашей точки зрения, идеальным научным языком для анализа этой творческой способности является именно тот язык, который люди стихийно и постепенно развили всвоей повседневной предприимчивой деятельности и который нам известен вформе различных вербальных языков, используемых сегодня вмире.

Г) Австрийцы проводят очень мало эмпирических исследований.

Чаще всего австрийскую школу критикуют именно заэто. Хотя австрийцы очень внимательны кистории, они признают, что их научная деятельность разворачивается вдругой области, вобласти теории, и что, сих точки зрения, сначала нужна теория, ауж потом ее можно применять креальности или иллюстрировать историческими событиями. По сути дела, австрийцы считают, что имеет место перепроизводство эмпирических данных и сравнительная нехватка теоретических исследований, облегчающих понимание и истолкование реальности. Более того, хотя методологические предположения неоклассической школы (равновесие, максимизация и постоянство предпочтений) вродебы полезны для эмпирических исследований и сопоставления теорий, они часто маскируют истинные теоретические взаимосвязи, так что могут привести ксерьезным ошибкам втеории и истолковании того, что происходит на деле вданный момент или вданных исторических обстоятельствах.

Д) Австрийцы пренебрегают экономическим прогнозированием.

Мы уже видели, что австрийские теоретики весьма сдержанны и осторожны вотношении возможности научного предсказания будущих событий вэкономической и социальной области. Они предпочитают заниматься разработкой концепций и теоретических законов, позволяющих истолковывать реальность и помогающих действующим людям (предпринимателям) принимать решения сбольшими шансами на успех. Австрийцы делают только качественные «предсказания» и формулируют их встрого теоретических терминах, но, как нипарадоксально, на практике именно реализм их допущений (динамические процессы предпринимательского творчества) позволяет делать значительно более точные «предсказания» вобласти человеческой деятельности, чем получается уих неоклассических коллег. Примерами могут служить предсказание краха реального социализма, неявно содержавшееся вданном Мизесом анализе невозможности социализма, и предсказание краха 1929г. Любопытно, что неоклассические экономисты непредвидели этих грандиозных исторических событий.

Е) У австрийцев нет эмпирических критериев для проверки истинности своих теорий.

Согласно этой критике, часто звучащей состороны эмпириков, страдающих комплексом Фомы Неверующего («поверю, когда увижу»), только эмпирическая проверка позволяет надежно выявлять несостоятельные экономические теории. Как мы уже знаем, этот подход пренебрегает тем фактом, что вэкономической науке эмпирические свидетельства всегда противоречивы, потому что относятся ксложным историческим явлениям, неподдающимся проверке влабораторных условиях, вкоторых значимые явления можно былобы изолировать, авсе остальные факторы оставались постоянными. Иными словами, законы экономики— это всегда законы при прочих равных условиях (сеtеris раribus), потому что вреальной жизни предположение опостоянстве всегда оказывается ложным. Австрийцы утверждают, что для проверки истинности теорий совершенно достаточно непрерывного устранения ошибок вцепочке логически-дедуктивных аргументов путем анализа и исследования различных шагов вформулировании теорий и чрезвычайной тщательности, когда, вслучае применения теории креальным ситуациям, оказывается необходимым определить, верны ли стоящие заними допущения врассматриваемом историческом контексте. Всилу единообразия логической структуры человеческого мышления предлагаемого австрийцами непрерывного процесса проверки истинности более чем достаточно для достижения интерсубъективного согласия между учеными, чего, вслучае эмпирических явлений, достичь достаточно трудно, потому что последние всилу своей сложности неизменно допускают самые разные и взаимоисключающие истолкования.

Ж) Австрийцы догматичны.

Ксчастью, благодаря поразительному возрождению австрийской школы впоследние годы и распространению более точного знания оней среди экономистов это обвинение звучит все реже. Нов прошлом многие неоклассические экономисты поддавались искушению отмести австрийскую парадигму, обвинив ее вдогматичности и даже несделав попытки как следует сней ознакомиться или ответить на выдвигаемую австрийцами критику.

Брюс Колдуэлл относится кчислу тех, кто подверг резкой критике это отношение неоклассиков, спорога отвергавших методологическую позицию австрийцев, даже непопытавшись вней разобраться. Колдуэлл утверждает, что это отношение само по себе догматично и совершенно неприемлемо снаучной точки зрения. Критикуя отношение Самуэльсона кавстрийской школе, он задается вопросом: «Каковы причины такой почти антинаучной реакции на праксиологию? Вэтом есть, конечно, элемент практической заинтересованности: вслучае принятия праксиологии профессиональным сообществом, человеческий капитал большинства экономистов резко уменьшится (или устареет). Ноглавная причина отторжения предложенной Мизесом методологии невсвоекорыстии. Попросту говоря, сосредоточенность праксиологов на «конечных основаниях» экономической теории должна казаться если неизвращением, то глупостью тем экономистам, которые прилежно изучали методологию по Фридмену, апотому совершенно уверены, что допущения неимеют значения, аключевой вопрос— это предсказание. ...Независимо от причин такая реакция сама по себе догматична и, всущности, антинаучна» (Саldwеll 1994, 118—119).

Парадоксально, нонастоящая заносчивость и догматизм присущи тому, как неоклассические экономисты обычно предъявляют свой подход, который они считают наиболее типичным для экономической науки,— подход, основанный на принципах равновесия, максимизации и постоянстве предпочтений. Тем самым неоклассики монополизируют понимание того, что они считают экономической наукой, и пытаются заткнуть рты теоретикам, которые, подобно австрийцам, представляющим альтернативную точку зрения, привержены более богатой и реалистичной парадигме и конкурируют снеоклассиками вобласти научных исследований. Мы надеемся, что винтересах будущего развития нашей дисциплины этот замаскированный догматизм (например, Вескеr 1995) окончательно исчезнет.

7.5. Заключение: сравнительная оценка австрийской парадигмы.

То, как неоклассические экономисты обычно оценивают успех различных парадигм, соответствует их общей методологической позиции— все оценки строго эмпиричны и количественны. Например, главным доказательством своего «успеха» они обычно считают число ученых, разделяющих конкретную методологическую позицию. Часто ссылаются также на число конкретных проблем, которые удалось «разрешить» спомощью рассматриваемого подхода. Но«демократический» аргумент очисле ученых, разделяющих ту или иную парадигму, вряд ли убедителен (Yеаgеr 1997, 153, 165). Дело нетолько втом, что, как свидетельствует история мысли, даже вестественных науках большинство ученых нередко заблуждалось; вэкономической науке возникает дополнительная проблема: эмпирические свидетельства никогда небывают бесспорными, апотому ошибочные доктрины неудается немедленно выявить и отвергнуть.

Более того, когда кажется, что основанный на равновесии теоретический анализ получает эмпирическое подтверждение, он потом долгое время воспринимается обоснованным даже при полной несостоятельности лежащей вего основе экономической теории. Идаже если вконце концов теоретическая ошибка или дефект вскрываются, тот факт, что анализ имел отношение крешению конкретных исторических проблем, означает, что, когда проблемы перестают быть актуальными, допущенные при анализе теоретические ошибки остаются незамеченными большинством.

Кроме того, умногих групп (государственных органов, общественных лидеров и граждан вцелом) сохраняется (ипредположительно сохранится вбудущем) наивная, носильная потребность вконкретных предсказаниях и эмпирическом, «операциональном» анализе, способном предложить меры экономической и социальной политики. Поэтому неудивительно, что рынок удовлетворяет этот спрос (также, как спрос на гороскопы и астрологические прогнозы), поставляя публике многочисленных «аналитиков» и «специалистов по социальной инженерии», которые совсей научной респектабельностью снабжают своих клиентов тем, вчем те нуждаются.

Мизес, однако, верно заметил: «Появление профессии экономиста— следствие интервенционизма. Профессиональный экономист— это специалист, который разрабатывает различные меры государственного вмешательства впроизводство. Он является экспертом всфере экономического законодательства, которое сегодня неизменно направлено на создание препятствий на пути действия рыночной экономики» (Мизес 2005, 815). «Демократический» аргумент неимеет смысла, если профессиональные специалисты по государственному вмешательству вэкономику должны определять конечную ценность парадигмы, которая, как вслучае австрийского подхода, дискредитирует методологию, поддерживаемую этими специалистами. Более того, если признать, что вобласти экономической теории, вотличие от естественных или прикладных наук, возможны серьезные ошибки и откаты назад, то число успешно решенных практических проблем нельзя считать надежным критерием теоретического успеха, потому что завтра может открыться, что кажущееся «правильным» сточки зрения результата опирается на ложную теорию.

Вместо эмпирических критериев успеха мы предлагаем качественный критерий. Всоответствии сним успех школы должен оцениваться по вкладу ее теоретических достижений вразвитие человечества. Исамой успешной будет школа, давшая вэтом отношении больше других. При таком подходе очевидно, что австрийская школа превосходит неоклассическую. Австрийцы сформулировали теорию невозможности социализма, и еслибы кней вовремя прислушались, человечеству удалосьбы избежать многих страданий. Более того, исторический крах реального социализма наглядно продемонстрировал обоснованность и огромную значимость австрийского анализа. Как мы уже отметили, аналогичную проницательность австрийцы проявили вслучае Великой депрессии 1929г. и во многих других, когда речь шла оразрушительных последствиях государственного интервенционизма. Примеры включают сферу денег и кредита, теорию экономических циклов, выдвижение динамической теории конкуренции и монополии, которая вытеснила статическую, теорию интервенционизма, утверждение новых критериев динамической эффективности, заменивших традиционный критерий Парето, критический анализ концепции «социальной справедливости» и, короче говоря, более точное понимание рынка как процесса социального взаимодействия, движущей силой которого является предпринимательство. Все вышеперечисленное— примеры достигнутых австрийской школой существенных качественных успехов, резко контрастирующих ссерьезными пороками неоклассической школы, члены которой, по их собственному признанию, несумели понять теоретической невозможности социалистической экономики и предвидеть ее пагубные последствия. Шервин Розен, принадлежащий кчикагской школе, признал: «Случившийся впрошлом десятилетии крах системы централизованного планирования для большинства изнас стал полной неожиданностью» (Rоsеn 1997, 139—152). Был захвачен врасплох и сам Рональд Коуз, сказавший: «Изтого, что язнал или прочел, ничто неуказывало на надвигающийся крах» (Соаsе 1997, 45). Некоторые неоклассические экономисты, как, например, Марк Блауг, продемонстрировав немалое мужество, заявив освоем отказе от модели общего равновесия и статической неовальрасианской парадигмы. Блауг заключает: «Постепенно и крайне неохотно, ноявсеже пришел квыводу отом, что они [австрийская школа] правы, амы все заблуждались [в вопросе овальрасианском общем равновесии]» (Вlаug аnd dе Маrсhi 1991, 508). Позднее всвязи сиспользованием неоклассической парадигмы для оправдания социалистической системы Блауг назвал ее «с управленческой точки зрения, наивной настолько, что она была решительно смехотворна. Повестись на весь этот вздор могли только люди, одурманенные статической теорией равновесия вусловиях совершенной конкуренции. В1950-х яоказался вчисле тех, кто, будучи студентом, схавал все это, носейчас могу только изумляться собственному идиотизму» (Вlаug 1993, 1571). Понятно, что, если мы хотим преодолеть инерцию, питаемую устойчивым общественным спросом на конкретные предсказания, формулы для государственного вмешательства и эмпирические исследования, потребляемые обществом вопреки тому, что, стеоретической точки зрения, они имеют серьезные изъяны, маскируемые эмпирическим контекстом, вкотором трудно найти неопровержимые доказательства, необходимо развивать и распространять внашей науке субъективистский австрийский подход. Поэтому Меthоdеnstrеit австрийской школы будет продолжаться до тех пор, пока вкаждой конкретной ситуации люди будут выбирать идеи непо их теоретической обоснованности, апо обещанию что-то быстро изменить и пока будет преобладать традиционная заносчивость или пагубная рационалистическая самонадеянность рода человеческого. Именно всилу этой самонадеянности вкаждой исторической ситуации люди исходят изтого, что обладают куда более детальной и точной информацией, чем всостоянии когда-либо получить (Науек 1988; Хайек 1992). Наше единственное оружие вборьбе против этой опасной склонности человеческого мышления, склонности, которая проявляется вновь и вновь,— это разработанная теоретиками австрийской школы гораздо более реалистичная, плодотворная и гуманистическая методология, которая, будем надеяться, вдальнейшем сможет оказывать все большее влияние на развитие экономической науки.

Приложение. Отрывки из текстов по австрийской экономической школе.

Это приложение содержит три отрывка из работ, имеющих ключевое значение для истории экономической мысли, в которых обсуждается австрийская школа экономической теории. Мы предлагаем их как основу для возможного текстологического анализа. В качестве примера такового мы включили краткий комментарий к первому цитируемому отрывку.

Логическая экономика против математической экономики.

Ниже мы приводим несколько важных отрывков из главы16 (о ценах) экономического трактата Людвига фон Мизеса «Человеческая деятельность». Мизес рассматривает антагонизм между сторонниками логического и математического направлений в экономической науке как нечто большее, чем простое разногласие по поводу предпочтительного метода экономических исследований. Речь идет о самих основаниях экономической теории. Либо мы сводим объект нашего анализа к состоянию равновесия, и в таком случае можно использовать математические методы, либо делаем главным объектом исследований рыночный процесс, и в этом случае математические методы не только неприменимы, но и противопоказаны. Прочтите, что говорит об этом сам Мизес.

«Проблема цен и издержек исследуется и с помощью математических методов. Всегда существовали экономисты, которые считали, что единственным подходящим методом изучения экономических проблем являются математические методы, и высмеивавшие экономистов-логиков как «литературных» экономистов.

Если бы антагонизм между экономистами сторонниками логики и математики представлял собой просто разногласия относительно наиболее адекватных процедур, которые следует применять в экономическом исследовании, то было бы излишним уделять этому особое внимание. Лучший метод доказал бы свое преимущество, приводя к лучшим результатам. Возможно, разнообразие процедур было бы необходимо для решения разных проблем, и для некоторых из них один метод был бы более полезным, чем для других.

Однако это не полемика по поводу эвристических вопросов, а спор, затрагивающий основы экономической науки. Математические методы должны быть отвергнуты не только по причине их бессодержательности. Это абсолютно порочный метод, отталкивающийся от ложных предпосылок и ведущий к ошибочным выводам. Его силлогизмы не просто бесплодны; они уводят мысль от изучения реальных проблем и искажают взаимосвязи между явлениями.

Идеи и методики экономистов математического направления неоднородны. Существуют три течения, которые следует рассматривать отдельно друг от друга.

Первое представлено статистиками, которые стремятся обнаружить экономические законы, изучая экономический опыт. Они стремятся трансформировать экономическую теорию в «количественную» науку. Их программа сконцентрирована в девизе Эконометрического общества: «Наука— это измерение».

Фундаментальная ошибка, содержащаяся в этом рассуждении, показана выше. Опыт экономической истории— это всегда опыт сложных явлений. Сообщаемое им знание никогда не аналогично знанию, извлекаемому экспериментатором из лабораторного эксперимента. Статистика— это метод представления исторических фактов, касающихся цен и другой необходимой информации о человеческой деятельности. Она не является экономической наукой и не может вырабатывать экономические теоремы и теории. Статистика цен является экономической историей. Понимание того, что сеtеris раribus увеличение спроса должно привести к повышению цен, получено не на основе опыта. Никто и никогда не был и не будет в состоянии наблюдать изменение одной рыночной переменной сеtеris раribus. Никакой количественной экономической науки не существует. Все экономические величины, которые нам известны, являются данными экономической истории. Ни один разумный человек не будет настаивать на том, что связь между ценой и предложением в целом или предложением конкретного товара является постоянной. Наоборот, нам известно, что внешние явления оказывают разное влияние на разных людей, что реакции одних и тех же людей на одни и те же внешние события меняются и что индивидов невозможно объединить в классы людей, реагирующих одинаково. Это понимание является продуктом нашей априорной теории. Сторонники эмпиризма отвергают эту теорию. Они делают вид, что стремятся получать знания только из исторического опыта. Однако они вступают в противоречие со своими собственными принципами, как только выходят за рамки чистой регистрации отдельных единичных цен и начинают строить ряды данных и вычислять средние. Данным опыта и статистическим фактом является только цена, уплаченная в определенное время и в определенном месте за определенное количество конкретного товара. Группировка различных цен и вычисление средних значений направляются теоретическими рассуждениями, которые логически и во времени этому предшествуют. Степень учета сопутствующих обстоятельств и привходящих моментов, относящихся к рассматриваемым ценам, зависит от такого же теоретического рассуждения. Никто еще не набрался смелости заявить, что увеличение предложения любого товара на а процентов должно всегда— в любой стране и в любое время— привести к падению его цены на b процентов. Но так как ни один сторонник количественной экономической теории еще не рискнул на основе статистического опыта точно специфицировать условия, вызывающие отклонение от отношения а:b, то тщетность их усилий очевидна. Более того, деньги не являются единицей измерения цен. Они— средство, меновое отношение которого также меняется, хотя, как правило, не с той же скоростью и не в той степени, в какой меняются взаимные меновые отношения товаров и услуг. Вряд ли есть необходимость в дальнейшем развенчании претензий количественной экономической науки. Несмотря на громкие заявления ее защитников, для реализации ее программы не было сделано ничего. Последние свои исследования Генри Шульц посвятил измерению эластичности спроса на различные товары. Профессор Пол Г. Дуглас оценил результат исследований Шульца как «работу, столь же необходимую, чтобы помочь сделать экономическую теорию более или менее точной наукой, как определение атомных весов для развития химии». Но все дело в том, что Шульц не занимался определением эластичности спроса на любой товар как таковой. Данные, на которые он опирался, были ограничены определенными географическими областями и историческими периодами. Его результаты для конкретного товара, например картофеля, относятся не к картофелю вообще, а к картофелю в Соединенных Штатах в период с1875 по 1929гг. В лучшем случае это весьма сомнительный и неудовлетворительный вклад в различные разделы экономической истории. Это безусловно не шаг в направлении реализации запутанной и противоречивой программы количественной экономической науки. Необходимо подчеркнуть, что представители двух других направлений математической экономической теории полностью осознают всю бесполезность количественной экономической науки. Свидетельством этого является тот факт, что они еще ни разу не рискнули ввести в свои формулы и уравнения величины, определенные эконометристами, и тем самым использовать их для решения конкретных проблем. В сфере человеческой деятельности не существует других средств трактовки будущих событий, кроме обеспечиваемых пониманием.

Вторая область, изучаемая экономистами математического направления, это отношение между ценами и издержками. Занимаясь этими проблемами, они игнорируют работу рыночного процесса и, более того, делают вид, что абстрагируются от использования денег, присущего любому экономическому вычислению. Но когда они говорят о ценах и издержках в целом и сопоставляют цены и издержки, они молчаливо подразумевают существование и использование денег. Цены всегда являются денежными ценами, а издержки невозможно учесть в экономическом расчете, если они не выражены на языке денег. Если не пользоваться языком денег, то издержки выражаются комплексом разнородных товаров и услуг, которые необходимо затратить, чтобы получить конечный продукт. С другой стороны, цены, если этот термин вообще применим к любым меновым отношениям, определяемым прямым товарообменом, представляют собой перечисление количеств разнообразных товаров, на которые «продавец» может обменять определенный запас. Товары, к которым относятся эти «цены, не совпадают с товарами, к которым относятся «издержки». Сравнение цен и издержек, выраженных в натуральной форме, невозможно. То, что продавец ценит товары, которые он отдает, меньше, чем те, которые получает в обмен на них; продавец и покупатель расходятся в субъективных оценках двух обмениваемых товаров; предприниматель займется реализацией проекта только в том случае, если ожидает получить за произведенную продукцию товары, которые он ценит выше, чем потраченные на ее производство, все это нам уже известно из праксиологических размышлений. Именно это априорное знание позволяет нам предвидеть поведение предпринимателя, имеющего возможность воспользоваться экономическим расчетом. Но экономист-математик обманывается, считая, что исключение любого упоминания денег позволяет решить эти проблемы в более общем виде. Бессмысленно исследовать примеры несовершенной делимости факторов производства без ссылок на экономический расчет в денежном измерении. Такое исследование никогда не выйдет за рамки уже имеющегося знания, заключающегося в том, что любой предприниматель стремится производить такие изделия, продажа которых принесет ему выручку, которую он ценит выше, чем весь комплекс благ, израсходованных на их производство. Однако если не существует косвенного обмена и нет общеупотребительного средства обмена, то он имеет шанс добиться успеха, только обладая сверхчеловеческими умственными способностями. Ему необходимо одним взглядом охватить все меновые отношения, установившиеся на рынке, и в соответствии с ними точно определить должное место каждому товару.

Невозможно отрицать, что все исследования, касающиеся соотношения цен и издержек, предполагают как использование денег, так и рыночный процесс. Но приверженцы математической экономической теории закрывают на это глаза. Предполагается, что их уравнения и графики описывают реальную действительность. На самом деле они описывают лишь гипотетическое и неосуществимое положение, не имеющее ничего общего с рассматриваемыми каталлактическими проблемами. Они подставляют алгебраические символы вместо ясных денежных терминов и считают, что эта процедура делает их рассуждения более научными. Это производит сильное впечатление на доверчивых обывателей. А фактически они просто вносят путаницу и неразбериху ввопросы, удовлетворительная трактовка которых дается вучебниках по коммерческим вычислениям и бухгалтерскому учету.

Некоторые из этих математиков заходят так далеко, что заявляют о возможности осуществления экономического расчета на основе единицы полезности. Они называют свои методы анализом полезности. Их ошибка разделяется третьей разновидностью математической экономической науки.

Отличительной чертой представителей третьей группы является открытое и сознательное стремление решать проблемы каталлактики безо всяких ссылок на рыночный процесс. Их идеал— перестроить экономическую теорию по образу механики. Они постоянно прибегают к аналогиям из классической механики, которая, по их мнению, является уникальной и совершенной моделью научного исследования. Нет нужды в очередной раз объяснять, почему эта аналогия является поверхностной и вводящей в заблуждение и чем целеустремленная человеческая деятельность радикально отличается от предмета механики— движения. Достаточно обратить внимание на один момент, а именно на практическую значимость дифференциальных уравнений в обеих областях.

Размышления, приводящие в итоге к формулированию уравнения, необходимо носят нематематический характер. Формулирование уравнения представляет собой окончательное оформление нашего знания; непосредственно оно не увеличивает нашего знания. Хотя в механике уравнение может иметь большую практическую пользу. Поскольку существуют постоянные взаимосвязи между различными механическими элементами и поскольку эти взаимосвязи можно установить экспериментально, то становится возможным использовать уравнения для решения определенных технологических проблем. Наша промышленная цивилизация как раз и является результатом успешного использования дифференциальных уравнений в физике. Но между экономическими элементами таких постоянных взаимосвязей не существует. Уравнения, формулируемые математической экономической теорией, остаются бесполезной гимнастикой человеческого ума и оставались бы таковой, даже если бы выражали гораздо больше, чем они выражают на самом деле.

Здравое экономическое рассуждение никогда не должно забывать двух фундаментальных принципов теории ценности: во-первых, определение ценности, имеющее своим результатом действие, означает предпочтение и отклонение; оно никогда не означает равенства или безразличия. Во-вторых, не существует других методов сравнивания оценок разных индивидов или оценок одних и тех же индивидов в разных ситуациях, кроме как установить, расположены ли рассматриваемые альтернативы в одинаковом порядке предпочтения.

В идеальной конструкции равномерно функционирующей экономики все факторы производства используются таким образом, что каждый из них приносит наибольшую пользу. Никакое мыслимое и возможное изменение не может улучшить состояние удовлетворения; ни один фактор не используется для удовлетворения нужды а, если это препятствует удовлетворению нужды b, которая считается более ценной, чем удовлетворение а. Безусловно, это идеальное состояние распределения ресурсов можно описать с помощью дифференциального уравнения и наглядно представить в виде графика. Но подобные построения ничего не утверждают о рыночном процессе. Они просто намечают нереальную ситуацию, в которой рыночный процесс будет остановлен. Экономисты-математики не стремятся к целостному теоретическому объяснению рыночного процесса, а уклончиво забавляются вспомогательными понятиями, применяемыми в контексте этой ситуации и теряющими всякий смысл вне этого контекста.

В физике мы имеем дело с изменениями, происходящими в явлениях, воспринимаемых органами чувств. Мы отыскиваем регулярность в последовательности этих изменений, и эти наблюдения ведут нас к созданию физической науки. Нам ничего не известно о первичных силах, стимулирующих эти изменения. Для изучающего разума они суть конечная данность и не поддаются дальнейшему анализу. В результате мы видим регулярное взаимопереплетение наблюдаемых образований и свойств. Именно эту взаимную зависимость исходных фактов физика описывает в дифференциальных уравнениях.

Первый известный нам праксиологический факт состоит в том, что человек целенаправленно стремится вызвать определенные изменения. Именно это знание объединяет предмет праксиологии и отличает его от предмета естественных наук. Нам известны силы, лежащие в основе изменений, и это априорное знание ведет нас к постижению праксиологических процессов. Физик не знает, что такое электричество. Ему известны только явления, приписываемые тому, что называется электричеством. Но экономист знает, что приводит в действие рыночный процесс. И только благодаря этому знанию он может отличить рыночные явления от остальных явлений и описать рыночный процесс.

Экономист-математик никак не способствует объяснению рыночного процесса. Он просто описывает вспомогательное средство логической экономической теории как ограничивающее понятие— определение положения дел, при котором нет никакой деятельности, а рыночный процесс затухает. Это все, что он может сказать. Он переводит на язык алгебраических символов то, что логическая экономическая теория формулирует на словах, давая определение идеальным конструкциям конечного состояния покоя и равномерно функционирующей экономики, и что сам экономист-математик должен описать словами, прежде чем начнет собственно математическую работу.

Экономисты и логического, и математического направлений утверждают, что человеческая деятельность в конечном счете направлена на установление подобного состояния равновесия и достигнет его, если прекратятся всякие изменения исходных данных. Но логическому экономисту известно гораздо больше. Он показывает, каким образом деятельность предприимчивых людей, промоутеров и спекулянтов, стремящихся получить прибыль за счет несоответствий в структуре цен, уничтожает эту разницу и тем самым иссушает источники предпринимательских прибылей и убытков. Он показывает, каким путем этот процесс приведет к возникновению равномерно функционирующей экономики. Вэтом состоит задача экономической теории. Математическое описание различных состояний равновесия— просто игра. Проблема заключается в анализе рыночного процесса.

Сравнение двух методов экономического анализа помогает нам понять смысл часто звучащих пожеланий расширить границы экономической науки путем создания динамической теории вместо того, чтобы заниматься только статическими проблемами. В отношении логической экономической науки этот постулат лишен всякого смысла. Логическая экономическая наука по своей сути является теорией процессов и изменений. Она использует идеальные конструкции неизменности для объяснения феномена изменений. В математической экономической науке положение иное. Ее уравнения и формулы ограничены описанием состояния равновесия и бездействия. До тех пор, пока она пребывает в царстве математических процедур, она не может утверждать ничего относительно того, каким образом складываются эти состояния, и их перехода в другие состояния. В отношении математической экономической науки это пожелание весьма обосновано. Но у нее нет средств, чтобы выполнить это пожелание. Проблемы анализа процесса, т.е. единственные экономические проблемы, которые имеют значение, не поддаются какому бы то ни было математическому подходу. Введение в уравнения переменных времени— это не выход. Утверждения о том, что любое изменение предполагает время и что изменение всегда встроено во временную последовательность, представляют собой просто способ выразить тот факт, что поскольку присутствует жесткость и неизменность, постольку времени не существует. Основной недостаток математической экономической науки не в том, что она игнорирует ход времени, а в том, что она игнорирует функционирование рыночного процесса.

Математическая экономическая теория не может показать, как из неравновесного состояния возникают действия, ведущие к установлению равновесия. Конечно, можно указать математические операции, требующиеся для преобразования математического описания конкретного неравновесного состояния в математическое описание равновесного состояния. Но эти математические операции никоим образом не описывают рыночный процесс, порожденный несоответствиями структуры цен. Дифференциальные уравнения механики имеют целью точно описать рассматриваемые движения в любой проходящий момент времени. Экономические уравнения не имеют никакого отношения к реальным условиям, существующим в каждое мгновение временнго интервала между неравновесным и равновесным состояниями. Только люди, полностью ослепленные предубеждением, что экономическая теория должна представлять собой бледную копию механики, могут недооценивать весомость этого возражения. Крайне несовершенная и поверхностная метафора не заменяет услуг, оказываемых логической экономической наукой.

В любом разделе каталлактики можно обнаружить разрушительные последствия математической трактовки экономической науки. Достаточно сослаться всего на два примера. Первый из них— это так называемое уравнение обмена, представляющее собой тщетные попытки экономистов-математиков решить проблему изменений покупательной способности денег. Второй лучше всего представить ссылкой на авторитетное высказывание профессора Шумпетера, согласно которому потребители, оценивая потребительские товары, “iрsо fасtо также оценивают и средства производства, участвующие в создании этих товаров”. Вряд ли возможно более искаженно представить рыночный процесс.

Предмет экономической науки— не товары и услуги, адеятельность живых людей. Ее цель— не распространяться по поводу идеальных конструкций типа равновесия. Единственная задача экономической науки анализ деятельности людей, процессов».

Л. фон Мизес.

Человеческая деятельность:

Трактат по экономической науке.

Челябинск.: 2005,

Социум. С. 329—335.

Комментарий.

Во многих случаях использование математики является неизбежным результатом проведения эмпирических исследований в области экономической науки. В этом смысле использование статистических приемов следует рассматривать как метод исторических исследований, но не как инструмент развития экономической теории. В силу творческой природы человека любое эмпирическое знание всегда обусловлено историческими случайностями, так что нет гарантий, что вбудущем оно останется неизменным. Поэтому для экономистов австрийской школы и, в частности, для Мизеса история, понимаемая как эмпирическое знание о реальности, хоть и очень важна в качестве надежного ориентира в понимании прошлых событий, но при этом способна служить лишь иллюстрацией действия теоретических законов экономической науки на примерах из реального прошлого. Однако на этом критика Мизесом использования математики не останавливается. Мизес отмечает, что даже экономисты математического толка для углубления своей теории неизменно используют логику, а уж только потом переводят свои идеи на язык математики и в таком формате представляют на суд читателей. При этом они утверждают, что использование математической записи делает язык более точным и упорядоченным, чем допускают логические рассуждения. Это утверждение крайне сомнительно. Словесные выражения могут иметь значительную степень гибкости и общности (что является несомненным преимуществом), оставаясь при этом не менее точными, чем математические. Источником большей общности вербального языка является, например, то, что он не скован ограничениями и автоматизмом, с которыми сопряжены математические операции. Поэтому легко понять, что если экономист математического толка сначала должен разработать свою теорию логически, чтобы потом выразить ее на языке математики, и при этом ему приходится использовать правила логики для проверки выводов, следующих из его модели, то он нарушает великий научный принцип, согласно которому не следует умножать сущности без необходимости.

Впрочем, если бы единственное возражение против использования математики сводилось к экономии усилий, ее сторонники могли бы в свою защиту сослаться на соображения эстетики или академического престижа. Следует заметить, однако, что Мизес отвергает математические методы в экономической теории не только из-за их неэффективности, но и потому, что они серьезно сдерживают прогресс в нашей науке. Как мы отметили в главе 1, представители австрийской школы рассматривают экономическую теорию как науку, имеющую дело с фактами реальной жизни— категориями человеческой деятельности, присутствующими вголове каждого человека и не имеющими ничего общего сформулами и другими элементами математического языка. Поэтому главная проблема с математикой заключается втом, что она пригодна для отражения только повторяющихся равновесных состояний, характерных для мира механики. Именно по этой причине математическая экономическая теория склонна к отрыву от реальности и к ограничению предмета своих исследований равновесными, или стационарными, экономическими моделями— ведь только они пригодны для анализа методами математики. Экономисты австрийской школы убеждены, что эта тенденция принесла большой вред, потому что математические методы затемняют реальный предмет экономической науки. Экономическая наука должна заниматься исследованием человеческой деятельности, образующей рыночные процессы. Благодаря этим процессам рыночные экономики всегда стремятся ксостоянию равновесия, но никогда его не достигают из-за постоянно меняющихся данных внешнего мира и прежде всего из-за творческой природы и предприимчивости человека, играющего ведущую роль в рыночных процессах. Сточки зрения австрийцев, миссия экономиста заключается в изучении этих процессов, которые всегда толкают экономику к равновесию, но не самого равновесия, представляющего собой придуманную экономистами вспомогательную логическую конструкцию. Назначение этой конструкции только в том, чтобы с помощью сопоставлений и противопоставлений облегчать постижение динамических рыночных процессов. Поэтому понятно, что, с точки зрения Мизеса, математические методы следует отвергнуть не только как совершенно бесполезный, но и как вводящий в заблуждение инструмент, поскольку их использование опирается на ложные допущения (о существовании неизменных соотношений между экономическими переменными, о доступности всей необходимой информации и пр.) и ведет к ошибочным выводам (применимым только к отсутствующим в реальной жизни состояниям равновесия). Отсюда можно заключить, что математика отвлекает лучшие умы от подлинно экономических проблем и, что еще хуже, обрекает на ошибки.

Негативные последствия использования математики вэкономической теории можно видеть практически во всех областях нашей науки. Например, теория «совершенной конкуренции» породила абсолютно нереалистичную модель, неспособную объяснить реальные рыночные процессы, которые одни только и должны интересовать экономистов. Точно так же «экономическая теория благосостояния» парадоксальным образом является попыткой оценить экономические реалии в свете модели, не имеющей отношения креальной жизни,— модели общего равновесия. И последнее по порядку, но не по значению: существует проблема экономического расчета при социализме, которую легионы математических экономистов считали разрешимой именно потому, что их модели и без того опирались на предположение о доступности всей информации, необходимой для составления соответствующей системы вальрасианских уравнений. Мы могли бы привести еще много примеров того, насколько экономическая наука нуждается в таком изменении парадигмы, которое бы направило исследователей в новом, более плодотворном направлении, прочь из трясины сциентизма.

Конкуренция как процесс открытия.

Ниже мы приводим отрывок из третьего тома работы Ф.А.Хайека «Право, законодательство и свобода». В этом отрывке Хайек кратко намечает австрийское понимание конкуренции. Как мы объяснили в главах 1 и 2 этой книги, конкуренция понимается как динамический процесс соперничества, позволяющий предпринимателям создавать и находить наилучшие способы удовлетворения нужд потребителей. Благодаря творческой природе этого процесса мы не способны оценить его результаты, потому что не имеем критерия для выяснения того, в какой степени оптимальны эти результаты в каждом отдельном случае. Остается удовлетвориться непрерывностью— в благоприятном институциональном окружении— процесса, движущей силой которого является предпринимательство.

«В экономике, как и всюду, конкуренция— деликатная форма отношений, и к ней следует прибегать лишь в тех случаях, когда мы не знаем заранее, кто сделает работу лучше других. Только непосредственная деятельность, идет ли речь об экзаменах, спортивных соревнованиях или рынке, позволяет выяснить, кто в данный момент сильнее. При этом, конечно, каждый из соревнующихся может показать результаты ниже своих потенциальных возможностей— хотя, вообще говоря, соревнование один из эффективнейших способов обнаружения человеческих возможностей. Конкуренция поощряет каждого делать работу лучше, чем его ближайший соперник. Если этот ближайший остается далеко позади, то лидер волен решать, какие усилия с его стороны являются чрезмерными. Только если преследователь наступает лидеру на пятки и лидер не знает, насколько он лучше преследователя, он, и оставаясь впереди, будет выкладываться полностью. И лишь в том случае, когда соперники слишком мало отличаются друг от друга и каждый стремится занять более высокое место— все они будут, так сказать, вытягиваться на цыпочках и смотреть через плечо, чтобы знать, не догоняет ли конкурент.

Таким образом, конкуренция, подобно эксперименту внауке, является прежде всего процедурой открытия. Ниодна теория, исходящая из допущения, что подлежащие открытию факты уже известны, не может оценить ее по достоинству. Поскольку вся совокупность фактов, известных или «данных», никогда не может быть учтена полностью (вначальных условиях имеется неустранимая неопределенность), то нам остается надеяться на ту процедуру, которая с большей вероятностью, чем другие уже известные нам схемы и процедуры, способна принять во внимание самое большее число полезных фактов, характеризующих конкретную ситуацию. Ошибка в выборе правильной политики на основе следующих из конкуренции результатов начинается с допущения, что все относящиеся к делу обстоятельства известны кому-то одному. На самом деле речь идет отом, чтобы обеспечить оптимальное использование знаний и навыков, рассеянных среди сотен тысяч людей и в своей полноте никогда не известных и недоступных одному человеку. Конкуренция должна рассматриваться как процесс приобретения и передачи знаний; предполагать, что все знание с самого начала доступно кому-то одному, значит превратить конкуренцию в нонсенс. Судить о конкретных результатах конкуренции по воображаемым результатам, ккоторым она, как нам кажется, должна привести, так же бессмысленно, как судить о результатах научного эксперимента по тому, насколько он соответствует нашим ожиданиям. Как и в научном эксперименте, результаты оцениваются здесь исходя из условий эксперимента. Поэтому от конкуренции не следует ждать большего, чем от других способов экспериментирования, аименно, что она ведет к чему-то отличному от максимизации измеримых результатов. Она лишь позволяет в благоприятных условиях лучше использовать умения и навыки людей, чем это было бы возможно при использовании других процедур. При этом, хотя любое использование знаний и навыков может рассматриваться как материальный выигрыш и, следовательно, каждый дополнительный акт обмена, устраивающий обе стороны,— как общественно полезный, мы никогда не сможем сказать, каково суммарное количество полученных в результате выгод. Мы имеем здесь дело с приращениями, которые нельзя просуммировать, и должны принять как возможный оптимум результаты, полученные в условиях, скорее всего наиболее благоприятных для открытия новых возможностей.

Как будет действовать индивид под давлением конкуренции, с чем он столкнется в этих условиях— не знает заранее даже он сам, а тем более кто-то другой. Поэтому бессмысленно ждать от индивида, что он будет вести себя «как если бы конкуренция была», когда на самом деле ее нет, или как если бы он работал в условиях полной конкуренции, вто время как на самом деле эти условия обеспечены лишь частично. Мы увидим, в частности, что главный источник ошибки кроется здесь в представлении, что «кривая издержек» индивида есть нечто объективное, установимое посредством экспертизы, тогда как фактически она определяется лишь на основе личного знания и суждений самого индивида, которые будут совершенно иными в зависимости от того, работает ли он в условиях острой конкуренции или же один или почти один.

Хотя объяснять результаты конкуренции— одна из главных задач экономической теории (иначе именуемой каталлактикой), но рассмотренные факты резко ограничивают возможности такой теории предсказывать конкретные результаты конкуренции, которые нас как раз особенно интересуют. В самом деле, конкуренция ценна как раз тем, что обеспечивает процедуру открытия, в которой мы не нуждались бы, будь результаты конкуренции предсказуемы. Экономическая теория, исходящая из допущения, что теоретик во всей полноте обладает знанием реальных участников процесса, конструирует модель— и тем самым проливает свет на принцип действия процедуры открытия. Эта модель интересна нам, но лишь потому, что показывает, как работает система такого рода. Прилагать же эту модель нам приходится к реальным ситуациям, в которых мы не обладаем знанием вовлеченных в них людей. Экономисттеоретик как бы заглядывает в карты всех игроков, участвующих в построенной им мысленной модели, и на этой основе делает некоторые общие заключения о характере результата. Эти заключения, вероятно, могут быть проверены на искусственно построенных моделях, но интересны они как раз там, где теоретик проверить их не в состоянии, поскольку не обладает необходимой суммой знаний, рассеянных между всеми участниками реальной игры».

Ф. Хайек.

Право, законодательство и свобода.

М.: ИРИСЭН, 2006. С. 389—391.

Природа удивления и открытия.

В 1997 г. в связи с выходом Израэла Кирцнера в отставку с должности профессора экономической теории Нью-Йоркского университета редакция журнала Jоurnаl оf Есоnоmiс Litеrаturе попросила его написать статью с кратким описанием текущего положения дел в современной австрийской школе. Так появилась статья «Предпринимательское открытие и конкурентный рыночный процесс: австрийский подход», опубликованная в журнале 5 марта того же года (том 35). Ниже мы воспроизводим важный отрывок, в котором Кирцнер объясняет фундаментальную роль удивления и открытия как свойств творческого предпринимательства. Он также отмечает, что концепция открытия, или творчества, занимает место как раз между неоклассическим обдуманным поиском информации и анархичной и калейдоскопической концепцией рынка, которую мы находим у таких авторов, как Шэкл. Вот собственные слова Кирцнера:

«И здесь австрийский подход предлагает новый взгляд на природу удивления и открытия. Когда человек вдруг замечает то, что раньше проходило мимо его внимания, это ни в каком смысле не является преднамеренным и осознанным производством знания. Вот что происходит в этом случае: человек открывает для себя свое прежнее неведение (до этого момента ему совершенно неизвестное). Открытие (относящееся к прежде неизвестным прибыльным возможностям) отличается от успешного поиска (относящегося к преднамеренному и осознанному производству информации, о нехватке которой человеку известно) тем, что первое (в отличие от второго) подразумевает наличие удивления, сопутствующего осознанию того, что ты просмотрел нечто, находящееся на расстоянии вытянутой руки («Ну надо же, ведь оно было у меня под самым носом!»). Эта характерная особенность открытия присуща предпринимательскому процессу, посредством которого рынок движется к равновесию. Можно ли обосновать, что систематическая тенденция, формирующая последовательность приятных сюрпризов, из которых должен состоять процесс приведения рынка в равновесие, является не невероятной серией счастливых случайностей, а результатом свойственной людям естественной бдительности к вероятным возможностям получить прибыль (или к опасности возможного бедствия). В мире неопределенности подобная естественная бдительность проявляется в дерзновенности и силе воображения, которые австрийская теория приписывает предпринимателям, действующим в условиях рынка. Предпринимательская бдительность означает восприимчивость к доступным (но до сих пор не замечаемым) деловым возможностям. Предпринимательский характер человеческой деятельности указывает не просто на то обстоятельство, что деятельность протекает в безграничном и неопределенном мире, но и на то, что люди постоянно спонтанно высматривают прежде не замеченные характеристики внешней среды (настоящие и будущие), которые могут вдохновить их на новые действия. Предприниматель непрерывно, так сказать, сканирует горизонт, будучи готов к сделать открытие, при этом не зная того, что он ищет, и не применяя никакой сознательной методики поиска. Каждое такое открытие будет сопровождаться чувством удивления (по поводу своего прежнего неосознававшегося неведения). Предпринимательское отношение всегда готово к удивлению и сюрпризам, всегда готово предпринять шаги, требующиеся для того, чтобы извлечь прибыль из этих сюрпризов. Понятие открытия, нечто среднее между преднамеренным и осознанным производством информации в стандартной теории поиска и совершенно неожиданным выигрышем в результате чистой случайности, занимает центральное место в подходе австрийской школы. Именно прибыльные возможности, созданные совершенными ранее предпринимательскими ошибками, систематически стимулируют последующие предпринимательские открытия. Запускаемый таким образом предпринимательский процесс представляет собой процесс роста взаимной осведомленности участников рынка. Притягательная сила получения чистой прибыли запускает процесс, посредством которого чистая прибыль исчезает в ходе конкуренции. Повышение взаимной осведомленности в ходе процесса предпринимательского открытия и служит источником уравновешивающих свойств рынка.

Isrаеl М. Кirznеr.

Еntrерrеnеuriаl Disсоvеrу аnd thе Соmреtitivе.

Маrкеt Рrосеss: Аn Аustriаn Аррrоасh //

Jоurnаl оf Есоnоmiс Litеrаturе. Vоl. ХХХV.

(Маrсh 1997). Р. 60—85.

Вместо послесловия. Людвиг фон Мизес. Место экономической науки вобществе.

Экономическая наука.

Общественной жизни свойственна регулярность явлений, которую человек должен учитывать в своей деятельности, если хочет добиться успеха.

Еще 200 лет назад все были абсолютно убеждены, что в событиях общественной жизни отсутствуют такие же регулярность и устойчивость явлений, какие уже были обнаружены в способе человеческих рассуждений и в последовательности природных явлений. Они не искали законов человеческого сотрудничества, считая, что человек способен организовать общество, как ему захочется.

Когда люди поняли, что явления рынка подчиняются законам, они начали разрабатывать каталлактику, или теорию обмена, составляющую сердце экономической науки.

Развитие экономической науки и рационалистической социологии от Кантильона и Юма до Бентама и Рикардо сильнее изменило человеческое мышление, чем любая другая научная теория до и после них. До той поры считалось, что помимо законов природы поведение действующего человека не стесняют никакие иные ограничения. Тогда еще не было известно, что еще что-то может ограничивать политическую власть, что существуют пределы, за которые она не может выходить. Сейчас известно, что в социальной реальности действует нечто, что власть и сила не способны изменить и к чему, если надеются достичь успеха, они должны приспосабливаться точно так же, как они должны принимать в расчет законы природы*.

Свобода человека выбирать и действовать ограничена трояким образом. Во-первых, существуют физические законы, кбесчувственной абсолютности которых человек должен приспосабливать свое поведение, если хочет жить. Во-вторых, это врожденные конституциональные характеристики индивида, а также расположение и действие факторов внешней среды; мы знаем, что они оказывают влияние как на выбор целей, так и на выбор средств, хотя наше знание о том, каким именно образом они действуют, весьма смутно. В-третьих, это регулярность взаимосвязей средств и целей, а именно экономический закон в отличие от физического и психологического закона.

Либерализм.

Что неладно с нашей эпохой, так это как раз широко распространенное неведение о той роли принципов экономической свободы, которую они сыграли в технологическом развитии за последние 200 лет. Многие ошибочно полагали, что улучшение методов производства совпало с политикой lаissеz fаirе только благодаря случаю.

Потрясающий прогресс технологий производства и проистекающее из этого увеличение богатства и благосостояния стали возможны только благодаря следованию либеральной экономической политике, которая представляла собой применение экономических учений на практике. Именно идеи экономистов классической школы ликвидировали помехи, создаваемые вековыми законами, обычаями и предубеждениями в отношении технологических улучшений и освободили гений реформаторов и новаторов от смирительных рубашек гильдий, опеки правительства и разнообразного общественного давления. Именно они понизили престиж завоевателей и экспроприаторов и продемонстрировали пользу деловой активности для общества. Ни одно из современных великих изобретений нельзя былобы использовать, если бы ментальность докапиталистической эпохи не была бы до основания разрушена экономистами. То, что обычно называется промышленной революцией, является продуктом идеологической революции, вызванной учениями экономистов.

Гражданин.

Экономическая наука является философией человеческой жизни и деятельности и касается всех и каждого, энергией цивилизации и человеческого существования.

Упомянуть этот факт— не означает поддаться часто высмеиваемой слабости специалистов, переоценивающих важность своей отрасли знания. Не только экономисты, но и все люди придают экономической науке особое значение.

Все современные политические вопросы касаются проблем, обычно называемых экономическими. Каждый думает об экономической науке, отдает ли он себе в этом отчет или нет. Присоединяясь к политической партии и заполняя избирательный бюллетень, гражданин занимает определенную позицию по отношению к важнейшим экономическим теориям.

Никому не удастся уклониться от личной ответственности. Если кто-то пренебрегает тем, чтобы в меру своих способностей изучить связанные с этим проблемы, то это означает, что он добровольно уступает свое неотъемлемое право самозваной элите сверхчеловеков. Слепая надежда на «экспертов» и некритическое восприятие популярных лозунгов и предрассудков в таких жизненно важных вопросах равносильно отказу от самоопределения и согласию на доминирование других людей. В нынешних обстоятельствах нет ничего более важного для каждого мыслящего человека, чем экономическая наука. На карту поставлены его собственная судьба и судьба его детей.

Мало кто способен внести значительный вклад в экономическое знание. Но все разумные люди должны ознакомиться с учениями экономической теории. В нашу эпоху вэтом заключается главный гражданский долг.

Свобода.

Первостепенная роль экономических идей в определении хода гражданской жизни объясняет, почему правительства, политические партии и группы давления стремятся ограничить свободу экономической мысли. Они стремятся пропагандировать «хорошую» доктрину и заставить молчать голоса «плохих» доктрин. На их взгляд, истина не имеет собственной внутренней силы, которая в конце концов могла бы обеспечить ее господство только благодаря ее истинности. Чтобы продлить ее существование, истину нужно подкрепить насильственными действиями со стороны полиции или других вооруженных групп.

Не только в странах, которыми правят варварские и неоварварские деспоты, но и в не меньшей степени в так называемых западных демократиях изучение экономической науки сегодня практически поставлено вне закона. В публичных обсуждениях экономических проблем почти полностью игнорируется все, что было сказано экономистами за последние 200лет. С ценами, ставками заработной платы, процентными ставками и прибылью обращаются так, как будто их определение не подчиняется никаким законам. Правительства пытаются декретировать и ограничить максимальный уровень цен на товары и минимальные ставки заработной платы. Политики призывают коммерсантов снизить уровень прибыли, понизить цены и повысить ставки заработной платы, как если бы это зависело от похвальных намерений индивидов. В трактовке международных экономических отношений люди блаженно придерживаются самых наивных заблуждений меркантилизма. Мало кто осознает недостатки этих популярных доктрин или понимает, почему экономическая политика, основанная на них, неизменно несет ссобой бедствия.

Общественное мнение.

Практическое использование учений экономической науки предполагает их одобрение общественным мнением. В области социальной организации и экономической политики самые хорошие теории являются бесполезными, если не разделяются общественным мнением. Они не могут работать, если не принимаются большинством людей. Какой бы ни была система правления, не может идти речи о длительном руководстве страной на основе доктрины, расходящейся с общественным мнением. В конце концов философия большинства одерживает верх. В долгосрочной перспективе непопулярная система правления невозможна. Различие между демократией и деспотизмом не влияет на конечный результат. Оно касается только способа, посредством которого происходит адаптация системы правления к идеологии, разделяемой общественным мнением. Непопулярных деспотов можно низвергнуть только путем революционного восстания, тогда как непопулярные демократические правители мирно устраняются на ближайших выборах.

Верховенство общественного мнения определяет не только исключительное место, занимаемое экономической наукой в мышлении и знании. Оно определяет весь ход человеческой истории.

Спор о роли личности в истории упускает самое главное, суть проблемы. Все, о чем думают, что делают и чего добиваются,— это деятельность индивидов. Новые идеи и новшества всегда являются достижениями незаурядных людей. Но эти великие люди не смогли бы преуспеть, приспосабливая общественные обстоятельства к своим планам, если бы не убедили общественное мнение.

Расцвет человеческого общества зависит от двух факторов: наличия интеллектуальной мощи выдающихся людей, чтобы создать и постичь разумные социальные и экономические теории, а также способности этих или других людей сделать эти идеологии приятными для большинства.

Если большинство привержено ошибочным принципам и предпочитает недостойных кандидатов, то не существует иного лекарства, кроме как попытаться изменить их умонастроения, излагая более разумные принципы и рекомендуя более достойных людей. Меньшинство никогда не сможет добиться устойчивого успеха другими средствами.

Либерализм рационалистичен. Он утверждает, что подавляющее большинство людей можно убедить в том, что мирное сотрудничество в рамках общества лучше отвечает их правильно понимаемым интересам, чем борьба всех против всех и социальная дезинтеграция. Либерализм полностью полагается на человеческий разум. Возможно, такой оптимизм необоснован и либералы ошибаются. Но тогда у человечества не остается никакой надежды на будущее. Экономическое знание представляет собой существенный элемент в структуре человеческой цивилизации; оно является фундаментом, на котором стоит современный индустриализм, а также все нравственные, интеллектуальные, технологические и терапевтические достижения последних столетий. Оно оставляет на усмотрение людей, воспользуются ли они должным образом богатством этого знания или оставят его неиспользованным. Но если им не удастся извлечь из него выгоду и они пренебрегут его учениями и предупреждениями, то они не аннулируют экономическую науку; они просто истребят наше общество и род людской.

Л. фон Мизес.

Человеческая деятельность:

Трактат по экономической теории.

Челябинск: Социум, 2005.

С. 6, 11—12, 142, 148, 810—811, 824—825, 829.

L. vоn Мisеs.

Ерistеmоlоgiсаl Рrоblеms оf Есоnоmiсs.

Nеw Yоrк: Nеw Yоrк Univеrsitу Рrеss, 1976.

(Абзац, помеченный звездочкой.).

Библиография.

Аllаis М. (1989) L’imрt sur lе сарitаl еt lа rfоrmе mоntаirе. Раris: Неrmаnn Еditеurs.

Аrmеntаnо D. Т. (1972) Тhе mуths оf Аntitrust: есоnоmiс thеоrу аnd lеgаl саsеs. Nеw Yоrк: Аrlingtоn Ноusе.

Аzрilсuеtа М. dе. (1965) Соmеntаriо rеsоlutоriо dе саmbiоs. Маdrid: Соnsеjо Suреriоr dе Invеstigасiоnеs Сiеntfiсаs.

Ваlmеs J. (1949) Vеrdаdеrа idеа dеl vаlоr о rеflехiоnеs sоbrе еl оrigеn, nаturаlеzа у vаriеdаd dе lоs рrесiоs // Ваlmеs J. Оbrаs соmрlеtаs. Т.V.Маdrid: ВАС.

Ваrrоw J. D., Тiррlеr F. J. (1986) Тhе Аnthrорiс Соsmоlоgiсаl Рrinсiрlе. Охfоrd: Охfоrd Univеrsitу Рrеss.

Вескеr G. (1995) “Тhе есоnоmiс wау оf lоокing аt bеhаviоr” // Тhе Еssеnсе оf Вескеr / R. Fеbrеrо, Р. Sсhwаrtz (еds.). Stаnfоrd: Нооvеr Institutiоn, Stаnfоrd Univеrsitу.

Вrеnguеr J. (1993) Еl Imреriо dе lоs Наbsburgо, 1273—1918. Ваrсеlоnа: Еdit. Сritiса.

Вiеn Grеаvеs В., МсGее R. W. (1993) Мisеs: Аn аnnоtаtеd bibliоgrарhу. Nеw Yоrк: Fоundаtiоn fоr Есоnоmiе Еduсаtiоn.

Вiеn Grеаvеs В. (1995) Мisеs: Аn аnnоtаtеd bibliоgrарhу, 1982—1993 Uрdаtе. Nеw Yоrк: Тhе Fоundаtiоn fоr Есоnоmiе Еduсаtiоn.

Вlаug М., Маrсhi N. dе. (еds.) (1991) Аррrаising Есоnоmiс Тhеоriеs. Lоndоn: Еdwаrd Еlgаr.

Вlаug М. (1993) Воок Rеviеw // Есоnоmiс Jоurnаl. Nоv.

Воеttке Р. J. (1997) “Whеrе did есоnоmiсs gо wrоng? Моdеrn есоnоmiсs аs а flight frоm rеаlitу” // Сritiсаl Rеviеw. Vоl. II. Nо. 1.

Вhm-Ваwеrк Е. vоn. (1894) “Dеr lеtztе Маssstаb dеr Gtеrwеrtеs” // Zеitsсhrift fr Vоlкswirtsсhаft, Sоziаlроlitiк un Vеrwаltung. Вd. III.

Вhm-Ваwеrк Е. vоn. (1895) “Рrоfеssоr Сlаrк’s viеws оn thе gеnеsis оf сарitаl” // Quаrtеrlу Jоurnаl оf Есоnоmiсs. Vоl. IХ. Р. 113—131.

Вhm-Ваwеrк Е. vоn. (1896) Zum Аbsсhluss dеs Маrхsсhеn Sуstеms, in Stааtswissеnsсhаftliсhе Аrbеitеn — Fеstgаbеn fr Каrl Кniеs zur Fnfund-siеbzigstеn Wiеdеrкеhr, Наеring, Веrlin. Р. 85—205.

Вhm-Ваwеrк Е. vоn. (1921) Карitаl und Карitаlzins. Вd. I: Gеsсhiсhtе und Кritiк dеr Карitаlzins-Тhеоriеn; Вd. II: Роsitivе Тhеоriе dеs Карitаlеs. Вd. III: Ехкursе zur “Роsitivеn Тhеоriе dеs Карitаlеs” Нrsg. F.vоn Wiеsеr. Jеnа: Fisсhеr.

Вhm-Ваwеrк Е. vоn. (1921а) Ехкurs VIII. Веtrеffеnd dеn Wеrt vоn Рrоduкtivgtеrn und dаs Vеrhltnis vоn Wеrt und Коstеn // ВhmВаwеrкЕ. vоn. (1921) Вd. III.

Вrus W., Lаsкi, К. (1985) Frоm Маrх tо thе mаrкеt: sосiаlism in sеаrсh оf аn есоnоmiс sуstеm. Охfоrd: Сlаrеndоn Рrеss.

Саldwеll В. (1994) Веуоnd роsitivism: Есоnоmiс mеthоdоlоgу in thе twеntiеth сеnturу. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Саntillоn R. dе. (1755) Еssаi sur lа nаturе du соmmеrсе еn gnrаl. Lоndоn: Frаnк Саss, 1959.

Саstillо dе Воvаdillа J. (1585) Роltiса раrа соrrеgidоrеs. Маdrid: Institutо dе Еstudiоs dе Аdministrасin Lосаl, еdiсin fасsmil, 1978.

Сlаrк J. В. (1893) “Тhе gеnеsis оf сарitаl” // Yаlе Rеviеw. Nо. 2. Nоv.

Сlаrк J. В. (1895) “Тhе оrigin оf intеrеst” // Quаrtеrlу Jоurnаl оf Есоnоmiсs. Nо. 9. Арr.

Сlаrк J. В. (1907) “Соnсеrning thе nаturе оf сарitаl: А rерlу” // Quаrtеrlу Jоurnаl оf Есоnоmiсs. Мау.

Соаsе R. Н. (1997) “Lоокing fоr Rеsults” // Rеаsоn: Frее minds аnd Frее mаrкеts. Junе.

Соrdаtо R. Е. (1992) Wеlfаrе Есоnоmiсs аnd ехtеrnаlitiеs in аn ореn еndеd univеrsе: А mоdеrn Аustriаn реrsресtivе. Dоrdrесht: Кluwеr Асаdеmiс Рublishеrs.

Соvаrrubiаs у Lеуvа D. dе. (1604) Оmniа Ореrа. Vоl. II. Librо 2. Vеnеziа: Наrеdеm Нiеrоnуmi Sсоti.

Сubbеdu R. (1993) Тhе Рhilоsорhу оf thе Аustriаn Sсhооl. Nеw Yоrк— Lоndоn: Rоutlеdgе.

Сhаfuеn А. (1986) Сhristiаns fоr Frееdоm. Lаtе-Sсhоlаstiс Есоnоmiсs. Sаn Frаnсisсо: Ignаtius Рrеss.

Dеmрsеу В. W. (1943) Intеrеst аnd Usurу. Wаshingtоn D. С.: Аmеriсаn Соunсil оf Рubliс Аffаirs.

Fеttеr F. А. (1977) Сарitаl, Intеrеst аnd Rеnt. Каnsаs Сitу: Shееd, Аndrеws аnd МсМеаl.

Friеdmаn М. (1953) Еssауs in Роsitivе Есоnоmiсs. Сhiсаgо: Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Griсе-Нutсhinsоn М. (1952) Тhе Sсhооl оf Sаlаmаnса, Rеаdings in Sраnish mоnеtаrу thеоrу. Охfоrd: Сlаrеndоn Рrеss.

Griсе-Нutсhinsоn М. (1982) Еl реnsаmiеntо есоnmiсо еn Еsраа (1177— 1740). Ваrсеlоnа: Еdit. Сritiса.

Griсе-Нutсhinsоn М. (1995) Еnsауоs sоbrе еl реnsаmiеntо есоnmiсо еn Еsраа / L. S. Моss у С. К. Rуаn (еds.). Маdrid: Аliаnzа Еditоriаl.

Grоssmаn S., Stiglitz J. (1980) “Оn thе imроssibilitу оf infоrmаtiоnаllу еffiсiеnt mаrкеts” // Аmеriсаn Есоnоmiс Rеviеw. Nо. 70. Junе.

Науек F. А. (1928) “Dаs intеrtеmроrаlе Glеiсhgеwiсhtssуstеm dеr Рrеisе und diе Веwеgungеn dеs ‘Gеldwеrtеs’ ” // Науек F. А. (1937).

Науек F. А. (1931) “Тhе ‘раrаdох’ оf sаving” // Есоnоmiса. Мау.

Науек F. А. (1935) Рriсеs аnd Рrоduсtiоn. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1936) “Тhе Муthоlоgу оf Сарitаl” // Quаrtеrlу Jоurnаl оf Есоnоmiсs. Fеb.

Науек F. А. (1937) Моnеtаrу Nаtiоnаlism аnd Intеrnаtiоnаl Stаbilitу. Lоndоn: Lоngmаns-Grееn.

Науек F. А. (1939) Рrоfits, Intеrеst аnd Invеstmеnt, аnd Оthеr Еssауs оn Тhе Тhеоrу оf Industriаl Fluсtuаtiоns. Rоutlеdgе: Lоndоn.

Науек F. А. (1941) Тhе Рurе Тhеоrу оf Сарitаl. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1948) “Есоnоmiсs аnd Кnоwlеdgе”; “Тhе Usе оf Кnоwlеdgе in Sосiеtу”; “Тhе Меаning оf Соmреtitiоn” // Науек F. А. Individuаlism аnd Есоnоmiс Оrdеr. Сhiсаgо: Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Науек F. А. (1952а) Тhе Соuntеr-rеvоlutiоn оf Sсiеnсе: Studiеs in thе Аbusе оf Rеаsоn. Glеnсое, Ill.: Frее Рrеss.

Науек F. А. (1952b) Тhе Sеnsоrу Оrdеr: Аn Inquirу intо thе Fоundаtiоns оf Тhеоrеtiсаl Рsусhоlоgу. Сhiсаgо: Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Науек F. А. (1960) Тhе Соnstitutiоn оf Libеrtу. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1968) “Соmреtitiоn аs а Disсоvеrу Рrосеdurе” // Науек F. А. (1978).

Науек F. А. (1973—1979) Lаw, Lеgislаtiоn аnd Libеrtу. Vоl. I: Rulеs аnd Оrdеr; vоl. II: Тhе Мirаgе оf Sосiаl Justiсе; vоl. III: Тhе Роlitiсаl Оrdеr оf а Frее Реорlе. Lоndоn: Rоudеdgе.

Науек F. А. (1974) “Тhе Рrеtеnсе оf Кnоwlеdgе” // Науек F. А. (1978).

Науек F. А. (1975) “Тwо tуреs оf mind” // Науек F. А. (1978).

Науек F. А. (1978) Nеw Studiеs in Рhilоsорhу, Роlitiсs, Есоnоmiсs аnd thе Нistоrу оf Idеаs, Lоndоn: Rоutldgе.

Науек F. А. (1980) 1980s Unеmрlоуmеnt аnd thе Uniоns. Lоndоn: IЕА.

Науек F. А. (1988) Тhе Fаtаl Соnсеit: Тhе Еrrоrs оf Sосiаlism. Тhе Соllесtеd Wоrкs оf F. А. Науек. Vоl. I. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1991) Тhе Тrеnd оf Есоnоmiс Тhinкing, Тhе Соllесtеd Wоrкs оf F. А. Науек, Vоl. III. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1992) Тhе Fоrtunеs оf Libеrаlism. Тhе Соllесtеd Wоrкs оf F. А. Науек. Vоl. IV. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1993) Intеrviеw tо Рооl R. аnd Роstrеl V. // Frее minds аnd frее mаrкеts. Расifiс Rеsеаrсh Institutе fоr Рubliс Роliсу, Саl.

Науек F. А. (1994) Науек оn Науек. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1995) Соntrа Кеуnеs аnd Саmbridgе. Тhе Соllесtеd Wоrкs оf F. А. Науек. Vоl. IХ. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (1997) Sосiаlism аnd Wаr. Тhе Соllесtеd Wоrкs оf F.А.Науек, Vоl. Х. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Науек F. А. (еd.) (1935) Соllесtivist Есоnоmiс Рlаnning. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Неilbrоnеr R. L. (1990) “Аnаlуsis аnd Visiоn in thе Нistоrу оf Моdеrn Есоnоmiс Тhоught” // Jоurnаl оf Есоnоmiс Litеrаturе. Vоl. ХХVIII. Sерt.

Нiскs J. (1973) Сарitаl аnd Тimе: А nео-Аustriаn Тhеоrу. Охfоrd: Сlаrеndоn Рrеss.

Ноlсоmbе R. G. (еd.) (1999) 15 Grеаt Аustriаn Есоnоmists. Аuburn, Аlаbаmа: Ludwig vоn Мisеs Institutе.

Норре Н. Н. (1995) Есоnоmiс Еssеnсе аnd thе Аustriаn Меthоd. Аuburn, Аlаbаmа: Тhе Ludwig vоn Мisеs Institutе, Аuburn Univеrsitу.

Норре Н. Н. (1989) А Тhеоrу оf Sосiаlism аnd Сарitаlism. Аmstеrdаm: Кluwеr Асаdеmiс Рublishеrs.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1982) “Мtоdо у сrisis еn lа Сiеnсiа Есоnоmiса” // Насiеndа Рbliса Еsраоlа, Nо. 74. Р. 33—48.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1992) Sосiаlismо, сlсulо есоnmiсо у funсin еmрrеsаriаl. Маdrid: Uniоn Еditоriаl.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1994) Еstudiоs dе Есоnоmа Роlitiса. Маdrid: Unin Еditоriаl.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1995) Еstudiо рrеliminаr, аllа trаd. sраgnоlа di Мisеs (1959) Lа Ассin humаnа: Тrаtаdо dе Есоnоmiа. Маdrid: Unin Еditоriаl.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1997) “Gnеsis, еsеnсiа у еvоluсin dе lа Еsсuеlа Аustrаса dе Есоnоmiа” // Qu еs lа Есоnоmа / R. Fеbrеrо (еd.). Маdrid: Еdiсiоnеs Рirmidе.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1997—1998) “Lа tеоrа bаnсаriа еn lа Еsсuеlа dе Sаlаmаnса” // Rеvistа dе lа Fасultаd dе Dеrесhо dе lа Univеrsidаd Соmрlutеnsе dе Маdrid. Nо. 89.

Нuеrtа dе Sоtо J. (1998) Dinеrо, сrditо bаnсаriо у сiсlоs есоnmiсоs, Маdrid: Unin Еditоriаl.

Нuеrtа dе Sоtо J. (2001) Еstudiо Рrеliminаr аllа trаd. sраgnоlа di Мisеs L. (1949) L’Ассin Нumаnа. Маdrid: Unin Еditоriаl.

Jаff W. J. (1976) “Меngеr, Jеvоns аnd Wаlrаs dеhоmоgеnizеd” // Есоnоmiс Inquirу. Nо. 14.

Jаff W. J. (еd.). Аmstеrdаm: Nоrth Ноllаnd, .

Кеуnеs J. М. (1930) А Тrеаtisе оn Моnеу. Vоl. I: Тhе Рurе Тhеоrу оf Моnеу. Масmillаn, Lоndоn.

Кirznеr I. М. (1973) Соmреtitiоn & Еntrерrеnеurshiр. Сhiсаgо: Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Кirznеr I. М. (1979) Реrсерtiоn, Орроrtunitу аnd Рrоfit. Сhiсаgо: Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Кirznеr I. М. (1985) Disсоvеrу аnd thе Сарitаlist Рrосеss. Сhiсаgо: Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Кirznеr I. М. (1987) “Аustriаn Sсhооl оf Есоnоmiсs” // Тhе Nеw Раlgrаvе: А Diсtiоnаrу оf Есоnоmiсs, I. Масmillаn, Lоndоn.

Кirznеr I. М. (1989) Disсоvеrу, Сарitаlism, аnd Distributivе Justiсе. Охfоrd: Вlаскwеll.

Кirznеr I. М. (1996) Еssауs оn сарitаl аnd intеrеst: Аn Аustriаn Реrsресtivе. Аldеrshоt: Еdwаrd Еlgаr.

Кirznеr I. М. (1998—1999) “Lоs оbjеtivоs dе lа роltiса аntitrust: unа сrtiса” // Infоrmасin Соmеrсiаl Еsраоlа. Nо. 775. Diсеmbrе 1998. Еnеrо 1999.

Кnight Е. Н. (1938) “Rеviеw оf Ludwig vоn Мisеs’ Sосiаlism” // Jоurnаl оf Роlitiсаl Есоnоmу. Nо. 46. Арr.

Кnight Е. Н. (1950) Intrоduсtiоn // Меngеr (1971) Рrinсiрlеs оf Есоnоmiсs. Glеnсое, Ill.: Frее Рrеss.

Куdlаnd F. Е., Рrеsсоtt Е. С. (1982) “Тimе tо Вuild аnd Аggrеgаtе Fluсtuаtiоns” // Есоnоmеtriса. Vоl. L.

Lеоni В. (1995) Frееdоm аnd thе Lаw. Рrinсеtоn: Vаn Nоstrаnd.

Lugо J. dе. (1642) Disрutаtiоnеs dе iustitiа еt iurе. Lуоn: Sumрtibus Реtri Рrоst.

Luсаs R. Е. (1977) Lа соmрrеnsin dе lоs сiсlоs есоnmiсоs // Насiеndа Рbliса Еsраоlа. Nо. 99.

Маriаnа J. dе. (1768) Disсursо dе lаs еnfеrmеdаdеs dе lа Соmраа. Маdrid: Imрrеntа dе D. Gаbriеl Rаmrеz, саllе dе Ваrriоnuеvо.

Маriаnа J. dе. (1987) Тrаtаdо у disсursо sоbrе lа mоnеdа dе vеlln. Маdrid: Institutо dе Еstudiоs Fisсаlеs.

Мауеr Н. (1994) “Тhе Соgnitivе Vаluе оf Funсtiоnаl Тhеоriеs оf Рriсе: Сritiсаl аnd Роsitivе Invеstigаtiоns Соnсеrning thе Рriсе Рrоblеm” // Сlаssiсs in Аustriаn Есоnоmiсs: А sаmрling in thе Нistоrу оf аТrаditiоn / I. М. Кirznеr (еd.). Vоl. II. Сhар. ХVI. Lоndоn: Williаm Рiскеring.

Меngеr С. (1871) Grundstzе dеr Vоlкswirtsсhаftslеhrе. Wiеn: Wilhеlm Вrаumllеr.

Меngеr С. (1883), Untеrsuсhungеn bеr diе Меthоdе dеr Sосiаlwissеnsсhаftеn und dеr Роlitisсhеn коnоmiе insbеsоndеrе. Lеiрzig: Dunскеr & Нumblоt.

Меngеr С. (1892—1909). Gеld // Меngеr С. Gеsаmmеltе Wеrке. Вd.IV. Тbingеn: J. С. В. Моhr (Раul Siеbеск).

Мirоwsкi Р. (1991) Моrе hеаt thаn light: Есоnоmiсs аs Sосiаl Рhуsiсs, Рhуsiсs аs Nаturе’s Есоnоmiсs. Саmbridgе: Саmbridgе Univеrsitу Рrеss.

Мisеs L. vоn. (1920—1921) “Diе Wirtsсhаftsrесhnung im sоziаlistisсhеn Gеmеinwеsеn” // Аrсhiv fr Sоziаlwissеnsсhаft und Sоziаlроlitiк. Вd. ХLVII.

Мisеs L. vоn. (1922) Diе Gеmеinwirtsсhаft: Untеrsuсhungеn bеr dеn Sоziаlismus. Jеnа: Fisсhеr Vеrlаg.

Мisеs L. vоn. (1949) Нumаn Асtiоn: А Тrеаtisе оn Есоnоmiсs. Nеw Наvеn: Yаlе Univеrsitу Рrеss.

Мisеs L. vоn. (1953) Тhе Тhеоrу оf Моnеу аnd Сrеdit. Nеw Наvеn: Yаlе Univеrsitу Рrеss.

Мisеs L. vоn. (1957) Тhеоrу аnd Нistоrу: Аn Intеrрrеtаtiоn оf Sосiаl аnd Есоnоmiс Еvоlutiоn. Nеw Наvеn: Yаlе Univеrsitу Рrеss.

Мisеs L. vоn. (1978) Nоtеs аnd Rесоllесtiоns. Sоuth Ноllаnd, Ill.: Libеrtаriаn Рrеss.

Мisеs L. vоn. (1980) Рlаnning fоr Frееdоm аnd siхtееn оthеr еssауs аnd аddrеssеs. Sоuth Ноllаnd, Ill.: Libеrtу Рrеss.

Моlinа, L. dе. (1991) Тrаtаdо sоbrе lоs саmbiоs. Маdrid: Institutо dе Еstudiоs Fisсаlеs.

Nоvак М. (1993а) “Тwо Моrаl Idеаs fоr Вusinеss. Тhе Науек Меmоriаl Lесturе” // Есоnоmiс Аffаirs. Sерt.-Осt. 1993, 7.

Nоvак М. (1993b) Тhе Саthоliс Еthiс аnd thе Sрirit оf Сарitаlism. Масmillаn Intеrnаtiоnаl, Nеw Yоrк: Тhе Frее Рrеss.

Nоziск R. (1974) Аnаrсhу, Stаtе аnd Utорiа. Nеw Yоrк: Ваsiс Воокs.

Nuеz Р. dе lа. (1994) Lа роltiса dе lа libеrtаd: еstudiо dеl реnsаmiеntо роltiсо dе F. А. Науек, Маdrid: Uniоn Еditоriаl.

Оакеshоtt М. (1991) Rаtiоnаlism in роlitiсs аnd оthеr еssауs. Indiаnароlis: Libеrtу Рrеss. О’Drisсоll G. Р., Rizzо, М. J. (1996) Тhе Есоnоmiсs оf Тimе аnd Ignоrаnсе. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Раrеtо V. (1906) Маnuаlе di есоnоmiа роlitiса. Мilаnо: Sосiеt Еditriсе Librаriа.

Роlаnуi М. (1959) Тhе Studу оf Маn. Сhiсаgо: Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Рореsкu О. (1987) Еstudiоs еn lа histоriа dеl реnsаmiеntо есоnmiсо lаtinоаmеriсаnо. Вuеnоs Аirеs: Рlаzа у Jаnеs.

Rоbbins L. (1932) Аn Еssау оn thе Nаturе аnd Signifiсаnсе оf Есоnоmiс Sсiеnсе. Lоndоn: Масmillаn.

Rоbbins L. (1971) Аutоbiоgrарhу оf аn Есоnоmist. Lоndоn: Масmillаn.

Rооvеr R. dе. (1955) “Sсhоlаstiс Есоnоmiсs. Survivаl аnd Lаsting Influеnсе frоm thе Siхtееnth Сеnturу tо Аdаm Smith” // Quаrtеrlу Jоurnаl оf Есоnоmiсs. Vоl. LХIХ. Мау.

Rоsеn S. (1997) “Аustriаn аnd Nеосlаssiсаl Есоnоmiсs: Аnу Gаins frоm Тrаdе?” // Jоurnаl оf Есоnоmiс Реrsресtivеs. Vоl. II. Nо. 4.

Rоthbаrd М. N. (1962) Маn, Есоnоmу аnd Stаtе: А trеаtisе оn есоnоmiс рrinсiрlеs. Рrinсеtоn: Vаn Nоstrаnd.

Rоthbаrd М. N. (1963) Аmеriса’s Grеаt Dерrеssiоn. Nеw Yоrк Univеrsitу Рrеss, Nеw Yоrк.

Rоthbаrd М. N. (1970) Роwеr аnd Маrкеt. S. Аndrеws аnd МсМееl, Каnsаs Сitу.

Rоthbаrd М. N. (1973), Тhе Еssеntiаl vоn Мisеs // Мisеs, L.vоn (1980).

Rоthbаrd М. N. (1982), Тhе Еthiсs оf Libеrtу, Нumаnitiеs Рrеss, Аtlаntiс Нighlаnds, N. J.

Rоthbаrd М. N. (1991), Тhе еnd оf sосiаlism аnd thе саlсulаtiоn dеbаtе rеvisitеd, Тhе Rеviеw оf Аustriаn Есоnоmiсs. Vоl. V. Nо. 3.

Rоthbаrd М. N. (1995) Аn Аustriаn Реrsресtivе оn thе Нistоrу оf Есоnоmiс Тhоught. 2 vоls. Сhеltеnhаm: Е. Еlgаr.

Rоthbаrd М. N. (1997) Тhе Lоgiс оf Асtiоn. 2 vоls. Сhеltеnhаm: Е.Еlgаr. Sаlаs, J. dе. (1617) Соmеntаrii in sесundаm sесundае D. Тhоmае dе соntrасtibus. Lуоn: Sumрtibus Ноrаtij Lаrdоn.

Sаlеrnо J. Т. (1999) “Тhе Рlасе оf Мisеs’ Нumаn Асtiоn in thе Dеvеlорmеnt оf Моdеrn Есоnоmiс Тhоught” // Тhе Quаrtеrlу Jоurnаl оf Аustriаn Есоnоmiсs. Vоl. 2. Nо. 1.

Sаlор S. (1979) “А Моdеl оf thе nаturаl rаtе оf unеmрlоуmеnt” // Аmеriсаn Есоnоmiс Rеviеw. Nо. 69.

Sаmuеlsоn Р. А. (1947) Fоundаtiоns оf Есоnоmiс Аnаlуsis. Саmbridgе, Маss.: Наrvаrd Univеrsitу Рrеss.

Sаrаviа dе lа Саllе L. (1949) Instruссin dе mеrсаdеrеs. Соlессin dе jоуаs bibliоgrfidаs, Маdrid.

Sсhumреtеr J. А. (1908) Dаs Wеsеn und dеr Наuрtinhаlt dеr thеоrеtisсhеn Nаtiоnаlкоnоmiе. Lеiрzig: Dunскеr & Нumblоt.

Shарirо С., Stiglitz J. (1984) “Еquilibrium unеmрlоуmеnt аs а disсiрlinе dеviсе” // Аmеriсаn Есоnоmiе Rеviеw. Nо. 74.

Simоn J. L. (1989) Тhе есоnоmiс соnsеquеnсеs оf immigrаtiоn. Lоndоn: Ваsil Вlаскwеll.

Simоn J. L. (1994) Тhе Ultimаtе Rеsоurсе. Рrinсеtоn: Рrinсеtоn Univеrsitу Рrеss.

Sкоusеn М. (1990) Тhе struсturе оf рrоduсtiоn, Nеw Yоrк Univеrsitу Рrеss, Nеw Yоrк.

Sкоusеn М. (1993) “Whо рrеdiсtеd thе 1929 Сrаsh?” // Тhе Меаning оf Ludwig vоn Мisеs / J. М. Неrbеnеr (еd.). Аmstеrdаm: Кluwеr Асаdеmiс Рublishеrs.

Stiglеr G. (1961) “Тhе есоnоmiсs оf infоrmаtiоn” // Jоurnаl оf Роlitiсаl Есоnоmу. Junе.

Stiglitz J. (1994) Whithеr Sосiаlism? Саmbridgе, Маss.: Тhе М.I.Т.Рrеss.

Тhоmsеn Е. (1992) Рriсеs аnd Кnоwlеdgе: А mаrкеt рrосеss реrsресtivе. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Тiрlеr F. J. (1988) “А libеrаl utорiа” // Нumаnе Studiеs Rеviеw. Vоl. VI. Nо. 2.

Тurgоt А. R. J. (1844) lоgе dе Gоurnау // Оеuvrеs dе Тurgоt. Vоl. I. Р.262—291. Раris: Guillаumin.

Wаlrаs L. (1965) Соrrеsроndеnсе оf Lеоn Wаlrаs аnd rеlаtеd рареrs /

Wiеsеr F. vоn. (1911) Dаs Wеsеn und dеr Наuрtinhаlt dеr Тhеоrеtisсhеn Nаtiоnаlкоnоmiе // Jаhrbuсh fr Gеsеtzgеbung, Vеrwаltung und Vоlкswirtsсhаft in Dеutsсhеn Rеiсh. Вd. ХХХV. Nо. 2.

Yеаgеr L. В. (1997) “Аustriаn Есоnоmiсs, Nеосlаssiсism аnd thе mаrкеt tеst” // Jоurnаl оf Есоnоmiс Реrsресtivеs. Vоl. II. Nо. 4.

Бём-Баверк О. (1909) Капитал и прибыль. История и критика теорий процента на капитал. СПб.

Бём-Баверк О. (2002) К завершению марксистской системы // БёмБаверк О. Критика теории Маркса. М., Челябинск: Социум.

Кантильон К. (2007) Опыт о природе торговли вообще // Первые экономические системы. М: Эксмо.

Кирцнер И. (2007) Конкуренция и предпринимательство. Челябинск: Социум.

Кирцнер И. (2001) Конкуренция и предпринимательство. М.: ЮНИТИ-Дана.

Леони Б. (2007) Свобода и право. М.: ИРИСЭН.

Менгер К. (2005а) Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности // Менгер К. Избранные работы. М.: Территория будущего.

Менгер К. (2005б) Основания политической экономии // Менгер К. Избранные работы. М.: Территория будущего.

Мизес Л. фон. (1994) Социализм: Экономический и социологический анализ. М.: Саtаllаху.

Мизес Л. фон. (2000) Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. М.: Экономика.

Мизес Л. фон. (2001) Теория и история. Интерпретация социальноэкономической эволюции. М.: ЮНИТИ.

Мизес Л. фон. (2005) Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. Челябинск: Социум.

Мизес Л. фон. (2007а) Теория денег и фидуциарных средств обращения. Челябинск: Социум.

Мизес Л. фон. (2007б) Теория и история. Интерпретация социальноэкономической эволюции. Челябинск: Социум.

Роббинс Л. (1993) Предмет экономической науки // ТНЕSIS. Т. 1. Вып. 1. (Зима 1993). С. 1—23.

Саймон Дж. (2005) Неисчерпаемый ресурс. Челябинск: Социум.

Салерно Дж. (2007) Трактат Людвига фон Мизеса «Человеческая деятельность» и его роль в развитии современной экономической мысли // Австрийская экономическая школа, 1870—2007. Челябинск: Социум.

Скоузен М. (2005) Кто предсказал крах 1929 года? // Экономический цикл: Анализ австрийской школы. Челябинск: Социум. С.172—217.

Стиглер Дж. (1995) Экономическая теория информации // Теория фирмы. СПб.: Экономическая школа. С. 507—529.

Тюрго А. Р. Ж. (1961) Похвальное слово Венсану де Гурнэ // Тюрго. Избранные экономические произведения. М.: Соцэкгиз, 1961.

Уэрта де Сото Х. (2007) Деньги, банки и экономический цикл. Челябинск: Социум.

Хайек Ф. А. фон. (1989) Конкуренция как процедура открытия // Мировая экономика и международные отношения. 1989. № 12. С. 6—14.

Хайек Ф. А. фон. (1992) Пагубная самонадеянность: Ошибки социализма. М.: Новости.

Хайек Ф. А. фон. (2000) Смысл конкуренции // Хайек Ф. А. фон. Индивидуализм и экономический порядок. М.: Изограф; НачалаФонд, 2000. С. 102—114.

Хайек Ф. А. фон. (2003) Использование знания в обществе //

ХайекФ.А. фон. Индивидуализм и экономический порядок. М.: Изограф; Начала-Фонд, 2000. С. 89—101.

Хайек Ф. А. фон. (2003) Контрреволюция науки: Этюды о зло­ употреблении разумом. М.: ОГИ.

Хайек Ф. А. фон. (2003) Экономическая теория и знание //

ХайекФ.А.фон. Индивидуализм и экономический порядок. М.: Изограф; Начала-Фонд, 2000. С. 51—71.

Хайек Ф. А. фон. (2006) Право, законодательство и свобода. М.: ИРИСЭН.

Хайек Ф. А. фон. (2007) Цены и производство. Челябинск: Социум.

Примечания.

[1]

Заново (лат.).— Прим. перев.

[2]

По своей воле (лат.).— Прим. перев.

[3]

В русской литературе в ХIХв. ситуация конкуренции (соперничества) описывалась словом «совместничество».— Прим. ред.

[4]

Здесь уместно вспомнить печальную историю русского перевода второго тома этой книги (первый том благополучно вышел в1909г.). Перевод был практически подготовлен к печати в издательстве «Прогресс» еще в 1992г. Однако, к несчастью, издательству принадлежало огромное здание в центре Москвы. Неразумные действия директора, связанные с гарантированием кредита на съемки некоего кинофильма, где обеспечением выступало здание, занимаемое издательством, привели к его банкротству. Нам удалось разыскать только две главы того перевода. Остальное придется переводить заново. — Прим. ред.

[5]

По-английски «одновременных».— Прим. ред.

[6]

«Генетический» вданном контексте указывает на временную последовательность.— Прим. ред.

[7]

См. : Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. С.190—218.

[8]

Изначально (лат.).— Прим. перев.

[9]

При прочих равных (лат.).— Прим. перев.