Твари.

7.

Последние два дня Надя Голышева пребывала в счастливом неведении относительно всего, что происходило в муравейнике старых пятиэтажных хрущевок, в одной из которых она и жила. Впрочем, состояние, которое она ощущала, выйдя из набитого битком вагона метро на «Новочеркасской», счастливым назвать было сложно. Руки и ноги были словно деревянными, а ведь завтра ей снова на работу. Светке, конечно, хорошо — гуляет сейчас, красуется, вся в подарках и поздравлениях. Но, с другой стороны, так оно и положено. В конце концов, свадьба бывает раз в жизни. Ну, может, два. От силы — три. Надя улыбнулась. Во всяком случае, у Светки эта — первая. А может, и единственная. Если Бог послал порядочного человека. Жениха с не очень симпатичным, как показалось Наде, именем Эдуард, она вживую не видела, а по фотографии многого не скажешь. Хотя Светка, конечно, жаворонком заливалась насчет того, какой ее Эдик расчудесный и все такое, но это еще пожить надо. До свадьбы они все один другого лучше. Непонятно только, откуда потом берутся все эти пьянчужки и бездельники, что и гвоздя в доме не забьют.

Надя поднялась по лестнице и вышла на круг расположенных под площадью ларьков и магазинчиков. Нет, как ни крути — а свадьба это святое. Как же было не подмениться. Хотя этот день Светка еще когда за нее отработает, а ей, Наде, уже пришлось оттарабанить две по двенадцать подряд. И еще одну, свою — завтра. Господи. А ей уже сейчас ни ног, ни рук не разогнуть. Благо, до последних двух смен она выспалась по самой полной программе. Даже сама не поверила, когда посмотрела на будильник — это же надо, четырнадцать часов подряд, и ведь в туалет даже не поднималась! И все равно в запас не отоспишься…

Она шла вдоль рядов небольших витрин, раздумывая, чем бы пополнить скудные запасы в холодильнике. Но цены, цены… Возвращаясь на метро с работы, она всегда обходила весь круг, иногда что-то покупая, иногда просто прицениваясь. Сейчас Надя только качала головой. С прошлого года все подорожало раза в два, и это как минимум. О том, что инфляция была вполне умеренной и даже безболезненной, ей доводилось слышать только по телевизору, и каждый раз — в исполнении министров с плутовскими физиономиями, которые если где и закупаются, то уж точно не на этом круге. Но цены хоть и кусались с удвоенной жестокостью, а что-то брать все-таки приходилось. При ее работе еще и на желудке экономить — быстро ноги протянешь.

Надя не раз и не два подумывала о том, чтобы сменить работу. Доводов в пользу такого решения было предостаточно. Во-первых, приходилось добираться черт-те куда, через весь немаленький город. Час с копейками в один конец. Во-вторых, — это, помимо двенадцатичасовых смен и того, что было «во-первых» — встаешь чуть свет, а приходишь хоть и не заполночь, но сил все равно хватает только на то, чтобы приготовить что-нибудь на скорую руку, перекусить, да и на боковую. А личная жизнь — да откуда ж ей взяться, личной жизни, при таком-то графике?

Хотя платили, в общем-то, нормально. Ничего платили, жить можно. Здесь, поблизости, такую зарплату — да плюс премии почти каждый месяц — не найдешь. Другие девки еще умудрялись после смены блок, а то и два сигарет домой утащить — не для себя, так для благоверных своих или очередных ухажеров. А ей, Наде, что? Сама она не курила, благоверный уж лет пять как улетучился, хотя из квартиры выписываться все-таки не стал, а ухажеров за эти годы она как-то и не завела. Вот вам и работа на табачной фабрике — и взять бы, да не для кого. Не на круге же этим добром торговать, его и здесь горы под самый потолок в каждом втором киоске.

Надя остановилась у ларька с колбасами и сыром, у самого своего выхода. Она, если и покупала что по этой части, то всегда тут. Цены были, может, всего-то самую чуточку ниже, чем в большинстве других точек, но зато насчет качества и свежести можно было не сомневаться. К тому же продавщице она уже давно примелькалась, и та всегда вполголоса подсказывала ей, какой товар брать не стоит по причине его залежалости.

Сейчас Надя взяла небольшую палку полукопченой колбасы, триста граммов вареной да еще столько же литовского сыра. Пойдет. Хлеб в доме еще был, да полкастрюли супа в холодильнике, да масло, да яйца, да соль-сахар… С голоду не помрем, подумала она. Тут бы за столом не заснуть, не говоря уж о том, чтобы телевизор включить в первый раз за Бог знает сколько дней. Да нет, какой сегодня телевизор, когда завтра опять запрягаться…

Надя, медленно ступая по лестнице, поднялась наверх и, обогнув стоявшие подковой могучие «сталинские» дома, диагональной тропкой двинулась между унылых хрущевок по направлению к своей тихой пристани.

Она шла, погруженная в мысли о своей летаргической катящейся по одному и тому же унылому кругу жизни и не замечала ничего вокруг. Дворы между пятиэтажками были практически пусты, если не считать двух-трех человек, с необычной торопливостью шагавших к метро или от него. Ничего этого Надя не видела, глядя себе под ноги и стараясь не оступиться на вывороченных там и сям плитах пешеходной дорожки.

Не обратила она внимания и на нескольких людей в полевой форме, возившихся у подвальных окон одной из пятиэтажек. Люди эти, негромко обмениваясь короткими фразами, закрывали окошки небольшими железными плитами, но бредущей с работы усталой до изнеможения женщине было не до того, чтобы пытаться понять, что делают эти люди и для чего нужно закрывать окна и без того затхлых и провонявших подвалов.

Пройдя еще один двор, Надя подошла к своему дому. Местные хрущевки все выглядели так, словно вот-вот осыплются одна за одной, как всеми забытые и заброшенные карточные домики: обшарпанные, с облупившейся до голого бетона облицовкой, разбитыми дверями подъездов, уродливыми курятниками «лоджий», которые там и сям возвели на своих крошечных балкончиках люди, стремившиеся добавить хотя бы пару метров относительно полезной площади к своим тесным квартиркам. Любое из этих зданий представляло одинаково унылое зрелище, но Наде казалось, что ее пятиэтажка выглядит еще более убого и безнадежно, чем остальные. Она подошла к подъезду, дверь которого была открыта настежь, и грустно покачала головой. И на кой же ляд надо было собирать по триста рублей с квартиры на замок с шифром, который то ли местные пьянчужки, то ли местные подростки уже на второй день забили спичками, щепками и даже гвоздями. И по-прежнему в подъезде до глубокой ночи тусовались то малолетки, то небритые мужики с баночками, бутылками и пузырьками в руках, а лестничные площадки, да и сами ступеньки были густо усеяны окурками, подметать которые ни у кого уже не было ни сил, ни желания. Вот тебе и триста рублей. Коту под хвост.

Она вошла в подъезд. Весь знакомый букет запахов, от которых не спасали и двери собственной квартиры. Сейчас и у нее, разве что чуть слабее, будет пахнуть тем же: жареным луком с первого этажа, рыбой, которую через день жарили на третьем, отвратной смесью въевшегося в стены табачного дыма и кислого перегара. Однако на лестнице никаких голосов слышно не было. И на том спасибо. Надя, держась за перила, стала подниматься на свой четвертый этаж.

Между вторым и третьим этажом она на минутку остановилась, чтобы дать отдых ногам, которые казались свинцовыми. Так и есть, на третьем сегодня рыбный день. Она всегда давалась диву, что же за рыбу жарят за выкрашенной в ядовитый зеленый цвет дверью. Ни хек, ни мойва так вонять просто не могут. Разве что соленая селедка на сковородке с самым дешевым и мутным подсолнечным маслом. Хотя кто же это будет есть?

Надя вздохнула и двинулась дальше. В дурманящей мешанине запахов явственно проявился еще один, тяжелый и тошнотворный. Тухлое мясо? Похоже, но не совсем. Может, кто-то — как не раз уже бывало — выставил кулек с какими-то обрезками на лестничную площадку, чтобы в собственной квартире воняло чуть меньше? Господи, как же опустились люди, как же оскотинились, как озверели… Что с нами происходит? Разве можно жить так?

Она поднялась, наконец, на свой четвертый. Тошнотворный запах — запах гнили, разложения, тухлятины — сейчас забивал все остальные. Ей с трудом удавалось дышать. Дверь квартиры напротив была приоткрыта на пару сантиметров, и Надя поняла, что ужасающий смрад идет именно оттуда. Конечно. Одинокая старуха-соседка, почти начисто лишившаяся памяти, опять либо отключила холодильник, либо оставила что-то гнить на кухонном столе.

Надя подошла к двери и громко позвала:

— Зинаида Петровна!

Ни звука в ответ. Звонить в дверной звонок, а тем более стучать, было бесполезно. Старуха то ли и впрямь не слышала ни звонков, ни стуков, то ли делала вид, что не слышит. Во всяком случае, прежде ни достучаться, ни дозвониться к ней не удавалось, разве что сама она в тот же самый момент собиралась открыть дверь, направляясь в магазин или в аптеку. Надя подождала несколько секунд и крикнула прямо в дверную щель:

— Зинаида Петровна!

Молчание. Она подумала, что надо бы, наверное, зайти и разбудить соседку, а заодно и выбросить на мусорку то, что издавало такую чудовищную вонь — ног, конечно, жалко, но ведь иначе этот запах и за неделю не выветрится. Да, зайти, пожалуй, надо, только вот сначала неплохо бы занести пакет с продуктами домой и надеть вместо казавшихся ей чугунными туфлей мягкие домашние шлепанцы.

Она отомкнула оба замка на внешней железной двери — спасибо благоверному и за это, хоть какая-то добрая память — и дважды повернула ключ в замочной скважине старенькой деревянной двери, ведшей в прихожую. Надя сбросила туфли, сунула ноги в шлепанцы и побрела на кухню к холодильнику.

Выложив продукты и обведя содержимое холодильника критическим взглядом, она, не переодеваясь, снова направилась к дверям. Закрывать квартиру она не стала, а, подойдя к дверям квартиры напротив, еще раз на всякий случай позвала:

— Зинаида Петровна! — и только потом толкнула дверь.

Мерзкий смрад тугой волной ударил ей в лицо. Надю чуть не стошнило и она машинально прикрыла рукой рот и нос. Сейчас было невозможно определить, откуда шел этот кошмарный запах гнили и мертвечины — из кухни или из комнаты. Надя подумала, что, если старуха не откликается, то наверняка спит либо на диване, либо в полуразвалившемся кресле у старого черно-белого телевизора. Она подошла к дверному проему единственной жилой комнаты и обвела ее взглядом. Ни на диване, ни в кресле Зинаиды Петровны не было. Взгляд Нади упал на пол. Сначала она увидела только почерневшие ноги соседки с обрывками чулок на них. И только потом, заметив движение на полу, осознала, что видит двух огромных и отвратительных, как жирные гигантские черви, змей, пристроившихся у тела старухи.

Остатками сознания она понимала, что ей надо бежать — и бежать сломя голову, бежать домой или вниз по лестнице, прочь из подъезда и подальше от дома, потому что то, что она видела сейчас перед собой, называлось коротким и безжалостным словом: смерть. Она понимала все это, но вместо того, чтобы развернуться и бежать, лишь бессильно прислонилась к дверному косяку. Надя не знала, как долго она стоит так — по-прежнему прикрывая ладонью нос и рот и не в силах оторвать взгляда от кошмарной картины на полу комнаты. Сколько времени прошло? Секунда? Минута? Час? Или это и есть — вечность?

Одна из змей, лениво извиваясь, переползла через тело мертвой старухи и, приподняв голову, повела ей в сторону, где стояла Надя. И только тогда инстинкт самосохранения, наконец-то, вырвался на свободу. Женщина бросилась в прихожую и одним рывком распахнула дверь. Она была уже готова сделать последний шаг, последний бросок к жизни, когда третья, совсем небольшая змея, выползшая тем временем из кухни, нанесла удар, пришедшийся ей в ногу. Надя, на мгновение застыв, не рухнула, а медленно опустилась на колени и только потом упала лицом вниз, на покрытый пластиковыми квадратами пол лестничной площадки.