Твари.

1.

— Мне абсолютно нечего добавить к тому, что вы уже знаете, — Сергей повторял это в третий или четвертый раз. Трубка еще что-то шепелявила, но он уже положил ее на рычажки и сейчас задумчиво смотрел на телефон: не отключить ли его вовсе?

Нет, отключать аппарат ни в коем случае было нельзя. В любой момент мог раздаться звонок из нужных и важных: от Алины, Кремера, Кости. Но за последний час — да, собственно, с того момента, как он вернулся домой из магазина, ему без перерыва один за другим названивали настырные представители журналистской братии. Звонили из газет и каналов ТВ, звонили питерские ловцы сенсаций и голоса из самой златоглавой. В основном им не терпелось повызнать детали «героической схватки», как назвал события прошедшей ночи репортер одной из самых желтых газет, рассчитывая купить Телешова топорно сработанной лестью.

Он потер лоб. Голова начинала болеть. Господи, неужели действительно прошлой ночью? То есть, попросту еще сегодня, в начале этих самых суток? Невероятно. Ему казалось, что это случилось если не месяц, то по меньшей мере неделю тому назад. Хотя, конечно же, все это было сегодня. До сих пор не выветрившийся кисловатый привкус во рту от выпитой незадолго до рассвета водки говорил в пользу того, что все-таки сегодня. Да, чувство времени — штука субъективная, это уж точно. Тем более, что за прошедшие часы ситуация стала раскручиваться, как обезумевшая карусель, а все пережитое напоминало картинки в бешено вертящейся трубе калейдоскопа.

Телефон зазвонил снова. Сергей немного помедлил, прежде чем снять трубку.

— Да.

— Господин Телешов?

Не слишком привычное для него обращение. Впрочем, и красноречивое одновременно. Имя и отчество либо не потрудились узнать, либо узнав, тут же забыли за ненадобностью. В голосе говорившего чувствовалась уверенность человека, привыкшего к тому, что каждое слово, оброненное им, собеседник должен ценить на вес золота.

— Да.

— Сергей Иванович Телешов?

Надо же, подивился Сергей. Поинтересовались все-таки персональными данными. Но, как и положено, тут же и забыли.

— Михайлович.

— В каком, то есть, смысле «Михайлович»? — Голос в трубке звучал обиженно-брюзгливо.

— В самом прямом. В смысле отчества. А кто вы и что вам, собственно, нужно? — Сергей чувствовал нарастающее раздражение.

— Вениамин Вольпин, — раздельно произнесла трубка. — Дальнейшие представления требуются?

Последняя фраза была произнесена тоном коронованной особы. Фамилия популярного телеведущего, успевавшего в неделю выстреливать в эфир с добрый десяток передач самого разного формата, Телешову, конечно, была известна. Как были хорошо известны и манеры телезвезды, почтившей его сейчас своим звонком — высокомерные, развязные, граничащие с откровенным хамством. Теперь Сергей разозлился не на шутку.

— Хорошо, фамилия ваша Вольпин, и что из этого следует? — бросил он.

Трубка ошарашено умолкла. Король телеэфира, видимо, пытался вправить выскочившую от удивления челюсть. Телешов внезапно развеселился. Не давая собеседнику перевести дыхание, он продолжал:

— Секунду… Вы сказали: Вольпин? Вспомнил, вспомнил. У нас в школе завхоз был — Вольпин. Вор, лентяй и дурак. Так вы, надо полагать, родственник?

— Клоун гребаный! — Вальяжный баритон подскочил на две октавы, превратившись в истеричный фальцет.

— Нерядовая у вас профессия: клоун, да еще и гребаный… Так вы, уважаемый, номером ошиблись. Вам в цирк надо звонить.

Он повесил трубку и поморщился. Шутка была явно не самого высокого пошиба, но… По Сеньке и шапка, подумал он. Тем более, что шутки самого господина телеведущего чаще всего были не выше уровня плинтуса.

Сергей посмотрел на часы. После времени его разговора с Алиной прошло уже около часа. Может, все-таки позвонить Кремеру? Если с Морпехом, Гамашом и парой бомжей действительно случилось то, что думает он, то тела их надо срочно искать. Это позволит более четко представить, на какой территории орудуют проклятые гремучники.

Майор откликнулся сразу. По звуку двигателя, урчавшего в телефонной трубке, Сергей понял, что тот в дороге.

— Алло, Петр? Телешов.

— Привет, привет, герой. Как жив-здоров? — Голос Кремера был спокойным, но особой живости или тем более веселости в нем не ощущалось.

Сергей сжато изложил майору суть дела. Новости, кажется, произвели должное впечатление, потому что Кремер даже присвистнул.

— Вот как… Честно говоря, было у меня подозрение, что не вчера-позавчера все это началось.

— Ну так что, надо же искать начинать?

— Не так сразу, Сергей. У нас тут, похоже, «дубль пять». Еще один покойник. Хотя, может статься, что и не один. Прямо в квартире. Бдительные соседи увидели, забаррикадировались и, соответственно, позвонили. Вот мы сейчас с Зинченко — эмчеэсник, я пока к нему прикомандирован — туда и едем. — Он на секунду замолчал и добавил. — Ага. Уже и приехали.

— И где это? — с тревогой спросил Телешов.

— Если навскидку… Думаю, метров триста от того двора, где Рекемчук, пенсионер, погиб.

— Змееловов уже вызвали?

— А зачем? — Сергей услышал звук захлопывающейся двери. Майор уже выбрался из своего «Пассата». — Нам их не ловить. Тут ребята с дробовиками сподручнее будут. Да, Николай Васильевич, сейчас! Это я полковнику. В общем так, Сергей. Обстановка тут вполне боевая, время дорого. Как здесь разберемся маленько что к чему да гадов перестреляем, так я и отзвонюсь. А с Зинченко по данному предмету на ходу переговорю.

— Понятно.

— И такое тебе напоминание: казачество великоросское еще вожди Октября порешили, а не так давно и Сечь Запорожская проклятым ляхам продалась. Ты меня понял?

— Ни черта не понял, — обескуражено признался Телешов.

— А если не понял, говорю медленно и по складам. Нема, Сережа, казаков, кроме, конечно, ряженых. Что и тебя впрямую касается. Никакой чтобы вольницы. Никаких следопытов-любителей, Кожаных Чулков и прочих фениморов куперов. Я серьезно.

— Сговорились вы сегодня, что ли?

— Ага! — многозначительно произнес Кремер. — Значит, и доктор Наговицына того же мнения. Великие умы завсегда мыслят в параллель. Все, хлопцы подъехали, пора и по коням. А ты покемарь пока у телефона. Такой тебе будет приказ.

Майор отключился.

Сергей мрачно посмотрел на телефон. Не дойдут у них до всего руки, подумал он. Теперь эти твари — и как только умудрились? — добрались до квартир. Значит, завтра паника — и уже в полный рост — поднимется без дополнительной помощи телерадиовещания. А сколько эмчеэсников могли кинуть на такую ситуацию? Особенно учитывая, что с утра наверняка известно было только об одной змее, да и ту он каким-то чудом прикончил. Так что вряд ли о каких-то мощных дивизиях МЧС тут речь. А у тех, что сейчас в деле, не скоро может время на Гамаша с Морпехом выкроиться.

Он встал и прошелся по комнате. Подошел к окну. На улице почти стемнело. Не самое удобное время для поисков вслепую. А какое удобное? В какое время суток он, Сергей Михайлович Телешов, предпочел бы оказаться в непосредственной близости от этих смертоносных монстров? Услужливая память тут же воскресила картинку, которую он и так не забыл бы до конца дней своих: распахнутую до предела пасть доисторического существа, летящую ему навстречу.

Сергея передернуло. Он плюхнулся в кресло у телефона и закурил. Позвонить Алине? Для чего? Чтобы прихватить на поиски еще и ее? Ну уж нет. Своя близкая встреча с проклятым даймондбэком у нее уже была, и он, Телешов, не намерен устраивать им новое свидание. Сейчас бы с Живилиным связаться, с Левадой, с Юриком — но это опять-таки возможно только через Алину. А ей, так уж получается, звонить не надобно.

Телефон снова разразился трелью. Сергей снял трубку, но убедившись, что на другом конце провода висел еще один журналист, коротко и резко бросил, что занят, и, не дожидаясь ответа, швырнул трубку на рычажки. Он вытащил еще одну сигарету из пачки, прикурил ее от первой, встал и снова заходил по комнате. Кем, черт дери, он себя возомнил? Алина была абсолютно права: ни в одной лотерее — а тем более такой — главный приз два раза подряд не выигрывают. И с чего это вдруг он стал настолько бесстрашен? Точнее, когда и с какой стати вообразил себя этаким рыцарем без страха и упрека? Страх по-прежнему жил в нем, и это он знал на все сто. Пусть и не прежний, не пещерный, не первобытный, но зато осознанный и подкрепленный всем, что он видел и пережил. А видел он предостаточно: и саму дьявольскую тварь, и почерневшее в считанные минуты лицо несчастного пенсионера, и то, что осталось от человека, который еще за два дня до того был жив и здоров. На какое уж тут геройство останется сил…

Телешов вдавил окурок в пепельницу и направился на кухню. Там, встав на табурет, он покопался в кладовочке над кухонной дверью и выудил из нее старый обшарпанный фонарь. Щелкнул кнопкой. Нить лампочки светилась едва заметным красноватым светом. Ладно, в конце концов он и так направляется в магазин. Там и батарейки прикупить можно.

Сергей вышел из дома и осмотрелся. Во дворе, образованном группой пятиэтажек, не было ни души. Он кивнул: иначе и не могло быть. Все обитатели квартала сидели по домам и вовсе не рвались на прогулку. Все — это значит, те, кто еще не убрался подальше отсюда. В том, что были и такие, Телешов убедился, когда увидел, что у домов стояло раза в два меньше машин, чем обычно. Правильное решение, подумал он. По-хорошему эвакуировать надо было бы всех. Сергей невесело хмыкнул: надо бы. А куда? Когда некуда пристроить сотни тысяч беспризорных детей, когда офицеры — последние защитники Отечества — живут в едва ли не картонных бараках?

Сейчас он брел по пустынной улице по направлению к супермаркету — один наедине со своими мыслями. Что с нами случилось? И когда? Что изменилось в человеке — на психологическом уровне или уже и на биологическом? Как же прежнее поколение выдержало ту страшную войну? Как родной его город выстоял в чудовищных условиях блокады? Неужели то, что происходит сейчас, страшнее и блокады, и войны, и нечеловеческих усилий по восстановлению разрушенной войной жизни? Крути не крути, а получалось так, что — страшнее. Та беда была огромной, превосходившей все мыслимые масштабы. Но беда была — одна на всех. И восприняли ее именно как беду общую. Каждый принял на себя часть этого общего бремени. Теперь же беда раздробилась, рассыпалась молекулами-корпускулами, и если это твоя беда — то только твоя, а не чья-то еще. Как и беда другого — уже никак не твоя. Вместо одной, огромной и общей — миллионы и миллионы изолированных, чьих-то, не моих. Это же не моя двенадцатилетняя дочка за пару сотен рублей ублажает сейчас пузатого гостя из ближнего зарубежья, который уже давно чувствует себя не гостем, а хозяином. Это же не мою мать застрелили в упор борцы за свободу в далекой Чечне при полном безразличии весело гулявшей власти. Это же не моего сына та же власть — в промежутках между пьянками-гулянками — швырнула на съедение тем же бандитам, без подготовки, экипировки, без плана и смысла, иначе говоря, на верную смерть. И этот вконец опустившийся бомж — пока еще тоже не я. Вот потому-то все так и хорошо, прекрасная маркиза.

Нет, подумал он. Беду делают общей вовсе не масштабы самого бедствия. Способность чувствовать чужую боль как свою, вот в чем все дело. Когда же и почему подвергли мы себя этой дьявольской анестезии? Когда каждая индивидуальная наша хата оказалась с краю? Когда нормальные, умные, добрые, хорошие люди вдруг решили жить по принципу зоны, где сдохни ты сегодня — а я завтра?

Да все тогда же, дорогой Сергей Михайлович, все тогда же. И не без твоего посильного участия. С чем можешь себя — и других — от души поздравить.

Он не заметил, как подошел к самым дверям освещенного супермаркета и подивился, увидев на них табличку «открыто». Телешов толкнул дверь и прошел внутрь.

За кассой сидела все та же унылая администраторша. Подменить ее было, очевидно, некому. За прилавком скучала теперь уже одна продавщица, а покупателей не было и вовсе ни души.

Сергей подошел к кассе и стал рассматривать упаковки с батарейками. «Дюрасел» стоили дороже остальных, но и запас у них, кажется, был побольше. Хотя для чего ему какой-то могучий запас? Не сутки же напролет он собирается светить во все стороны своим ржавым фонариком?

— Мне две «Дюрасел», — неожиданно для себя сказал Телешов. — Вон те, большие.

Администраторша, вздохнув, приподнялась, чтобы снять батарейки, и провела упаковкой над сканнером.

— Пятьдесят шесть рублей.

— Там же написано «двадцать восемь»… — опешил Сергей.

— За одну. Вам одна нужна или вся упаковка?

— Две. Мне нужно две, — поспешно сказал он. — То есть, вся упаковка.

Он достал из потертого портмоне пятидесятку, нарыл в кармашке шесть рублей мелочью и положил на подносик для денег.

— А Гоша? Грузчик? — поинтересовался он. — Здесь?

Администраторша, рассортировывая мелочь по ящичкам кассы, молча махнула рукой в сторону подсобки. Сергей кивнул и направился к дверям служебного помещения.

Когда Телешов вошел в подсобку, Гоша, услышавший его шаги, уже вскочил, а в глубине помещения мелькнула тень его собутыльника, бросившегося прятаться за штабеля картонных коробок.

— Тьфу ты, черт… — Гоша вздохнул с облегчением. — Михалыч. Ну напугал. Я уж думал, что мымра. — Большим пальцем он показал в сторону торгового зала. Потом, не оборачиваясь, бросил: — Вылазь, Бармалей. Ложная тревога.

Гошин кореш выбрался из-за ящиков. Сергею показалось, что Бармалея он уже раз-другой видел, хотя сказать наверняка было трудно. Ребята такого типа довольно быстро приобретали одинаковый для них всех абсолютно неопределимый возраст и становились на одно лицо: небритые, замызганные, с щелочками глаз, обрамленных лоснящимися и вздутыми пузырями век.

— Ты че в магазин-то? — поинтересовался Гоша у Телешова. — За этим?

Он выразительно щелкнул себя пальцем по шее.

— Да нет, — ответил Сергей, подыскивая ящик попрочнее. Он поставил его на попа и сел. — У меня разговор наш, Гоша, из головы не идет.

— А, — довольно произнес грузчик. — Я ж тебе говорил. А мы тут как раз с Бармалеем тот же самый вопрос перетряхивали. У него тоже соображения имеются.

— Какие? — живо спросил Телешов.

— Да всякие разные, — ответил Гоша, усаживаясь на свой ящик. Он повернулся в сторону приятеля-бомжа. — Че ты там все прячешься, иди сюда, никто не укусит. Ты вот че скажи, Михалыч. В ментовку звонил насчет этого всего?

— Звонил.

— И че?

— У них там сейчас своих дел поверх головы. Еще человек погиб. А может, и больше, чем один.

— На нашем куяне?

— Квартала три отсюда, думаю.

— Ни хренаськи, — протянул Гоша. — Обложили, гады. Как еще здесь, по магазину, не ползают… Я вон, видишь, дверь для погрузки-разгрузки намертво зашпилил. Не, Михалыч, правда — че, здоровые? Ты ж так ничего и не сказал.

— Здоровые, Гоша. Метра четыре. А так — черт его знает. Может, и больше. А, может, та, что к школе приползла, самой большой и была.

— Че-ты-ре метра! — грузчик ахнул. — Слышал, Бармалей? Ни хо-хо себе гадюка!

Бомж с готовностью закивал.

— Это, брат, не гадюка, — устало произнес Сергей.

— Да знаю, это я так, для рифмы. Уже все знают, и радио вон сказало: гремучие, мол, змеи. Откуда, стервы, только взялись…

— Послушай, — прервал Гошу Телешов. — Я все-таки хотел бы к нашему разговору вернуться. Ты понимаешь, о чем я — Морпех, Гамаш и… так далее.

— А! — Гоша поймал исчезнувшую было мысль. — Я же тебе и говорю, Михалыч — Бармалей, вот он. Его послушай. Ну, давай, выкладывай, что мне тут говорил.

— Так это, — зашевелился бомж, — а у нас че, выпить уже нет?

— Это потом, — нетерпеливо прервал его Сергей, — потом все будет. Вас как зовут?

— Гы, ты бы еще отчество у него спросил, — Гоша покачал головой. — Как зовут… Бармалей его зовут. И всю жизнь звали.

— Не всю! — Оборванец сказал это внезапно окрепшим и решительным голосом, который, однако, сразу же сошел на привычное маловразумительное бормотание. — Вообще-то Витек я. По жизни. Вот так вот Витьком и звали.

— Вот и прекрасно, Виктор, — ободрил бродягу Телешов. — Так что рассказать можете?

— Да я че, я только про Гамаша сказать могу. Он ко мне в тот вечер, когда братва Ромео поминала, подходил.

— И?

— Ну, отвел, выспрашивать стал про Нинку с Рашидом. Он-то знал, что я с ними частенько гужевал.

— Это Халявины, — торопливо пояснил Гоша. — Халявины это.

— А зачем выспрашивал? — спросил Сергей.

— Ну эт я на все сто не знаю. Но чего-то не в себе Гамаш был. Не такой какой-то. Хмурый. И как вроде и не пил. Хотя, пил, конечно, там все пили. А не пьянел — как будто его колобродило чего-то…

Бармалей помолчал и жалобно взглянул на Гошу.

— Так это, че, уже ничего не осталось?

Сергей достал портмоне и вынул из него четыре червонца.

— Гоша, в зал сходишь?

Грузчик оживился.

— Вот это дело, Михалыч. А в зал зачем? Я прямо здесь портеца возьму, из коробки, а потом с полки обратно — когда мымра зыркать не будет.

Он с ловкостью фокусника извлек портвейн из стоявшей неподалеку коробки и одним движением свернул пробку. Потом протянул бутылку Телешову, но тот помотал головой. Гоша пожал плечами, сделал пару могучих глотков и лишь после этого вручил бутылку Бармалею. Тот жадно припал к горлышку, но отпил от силы граммов сто.

— Так что же Гамаш? — напомнил Сергей.

— Ну вот, Гамаш, — вернулся на уже забытую колею бомж. — Видно, у него что-то крутилось в голове такое… Он же этих гадов сам видел.

— С Краюхой на пару, — опять встрял грузчик.

— Ну да. Но Краюхе оно все по барабану. А Гамаш озадачился. В общем, стал выспрашивать, где да как. Когда я Рашида видел, когда Нинку. И где они на пару ошивались. Ну, типа, какой и где у них там схрон был. Ну ты ж понимаешь?

Он, словно ища помощи, повернулся к Гоше. Тот, хохотнув, кивнул.

— Это в смысле интима, Михалыч. Семейное вроде того гнездо. Без посторонних глаз.

— Ну да, — обрадовался Бармалей-Витек, — вот именно это самое.

— Так ты знал, где этот схрон? — Телешов не заметил, как соскочил в разговоре на «ты».

Бомж хмыкнул, явно довольный собой.

— Че ж не знать. Я с Нинкой нет-нет, а тоже туда, случалось, заруливал. Она ж первый раз и показала. — Он обвел собеседников мутным взглядом и пожал плечами, словно оправдываясь. — А че они, венчаные были, что ли? И с Нинки не убудет, и Рашид с горя топиться не побежит.

Сергей едва сдержался, чтобы не поморщиться.

— Выходит, ты туда Гамаша и отвел?

— Отвел? — Бармалей искренно удивился. — Да на кой оно мне его водить. Ему надо было, вот он и пошел.

— Куда? — Телешов начинал терять терпение.

— Дак туда, в трансформаторную. А где и как — я ему чин по чину объяснил. Туда он, Гамаш, в тот день и двинул.