Выбор профессии.
...
Вся история культуры делалась интровертами, но на смену им пришли другие существа, которые говорят, что ко всему надо относиться с точки зрения внешнего существования. Интроверт держится на трех важных вещах – памяти, фантазии и рефлексии. Последняя дает ему способность оценивать явление в ряду других. Экстраверт не обладает ни одним из этих свойств.
Инсталляцию про «Человека, который улетел в космос из своей комнаты» Кабаков придумал в начале 1980-х и даже успел построить до своего отъезда на Запад. Комнатка, кое-как оклеенная какими-то пропагандистскими плакатами, раскладушка, штиблеты на полу, мусор, болтающаяся на ремнях катапульта и дыра в потолке – все, что осталось от героя, чувствовавшего себя на Земле чужаком и мечтавшего слиться с энергетическими потоками Вселенной. Сюжет об удравшем в эмпиреи эскаписте прочитывался с разных точек зрения: общечеловеческой, философско-богословской, политико-диссидентской или сугубо художественной – как иронический реверанс русскому авангарду, всем этим председателям земного шара, мастерам сочинять картины межгалактического торжества социализма, сидя в своем коммунальном нужнике.
Сюжет этот оказался в сущности пророческим: вслед за персонажем улетел и сам художник. Из тесной московской мастерской, где рисовал альбомы про «В шкафу сидящего Примакова» и писал концептуалистские картины-стенды с графиком выноса помойного ведра, – в большой мир свободного искусства. Там малогабаритные стенды и альбомы развернулись наконец в «тотальные инсталляции» – в занимающие огромные выставочные пространства лабиринты из картин, объектов, текстов, звуков и света, где зритель идет по заданному художником маршруту и сам становится частью произведения. Кабаков не просто эмигрировал на Запад, как большинство его коллег по подпольному цеху в годы распада советской империи, смытых волной всеобщего интереса к антисоветскому андеграунду. Он как-то сразу вознесся в пантеон олимпийцев мирового искусства, собрав все полагающиеся по статусу регалии и перемещаясь по миру в темпе двадцати персональных выставок в год (что было бы невозможно без участия и продюсерской активности жены, которая последние десять лет включается на правах соавтора в состав дуэта «Илья и Эмилия Кабаковы»). Причем не маленьких галерейных выставок (если Кабаковы и выставляются в галерее, то ранга предприятия Барбары Глэдстоун – той, которая продюсировала Мэтью Барни), а больших музейных проектов. Потому что делать музейное искусство – это была для художника-персонажа Ильи Кабакова программа-максимум.
Отношения с музеем у художника ХХ века складывались непросто: всякое новое поколение авангардистов требовало музей если не сжечь, то по крайней мере закрыть и всякий раз в итоге попадало в музей современного искусства, на разных этажах которого хранятся и плевавшие на алтарь искусства футуристы, и вопрошавшие «должна ли женщина раздеться, чтобы попасть в ваш музей» феминистки. Война с музеем стала для современного искусства своего рода пропуском в оный – Кабаков вопреки традиционной авангардистской практике пошел с музеем на сепаратный мир.