Антикризисная книга Коммерсантъ'а.

Глава 10. ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ.

Что думают о кризисе воротилы, хозяева российского бизнеса? О его причинах и особенностях протекания на российской почве? О том, насколько эффективно вмешательство государства в экономику? Когда, по их мнению, спад в экономике достигнет нижней точки? Как изменится российская экономика? Что будет с отдельными отраслями? И можно ли выбраться из кризиса с минимальными потерями?

Алексей Рыбников, глава фондовой биржи ММВБ: «Сейчас хорошее время для того, чтобы войти на рынок».

– Какие основные причины привели к обвалу российского рынка?

– Причин было несколько. Первопричина – глобальные события, которые привели к драматическому падению цен на российские бумаги. В какой-то момент в условиях падающего рынка люди перестали исполнять ранее заключенные сделки, платить по обязательствам, в том числе и по сделкам репо. Дальше это пошло по цепочке и стало нарастать как снежный ком. Ты перестаешь платить, твой контрагент, который должен получить от тебя денежные средства, тоже начинает испытывать проблемы. Стоимость ценных бумаг в портфеле падает, а если не можешь перереповаться, ты вынужден продавать бумаги из портфеля. Все это сплелось и привело к паническим настроениям, которые мы видели. В результате такого снижения индекса ММВБ не было за последние десять лет.

– Как развивался рынок репо, который на самом деле таил в себе столько скрытых рисков?

– С экономической точки зрения репо – это получение денежных средств под залог ценных бумаг. Это механизм, десятки лет использовавшийся во всех странах мира, в том числе и в России. При этом, как свидетельствует международный опыт, размеры рынка репо гораздо больше, чем обороты на рынке активов, используемых для репо. Принятые в последние несколько лет в рамках группы ММВБ решения по развитию рынка репо позволили создать эффективный и удобный инструмент для участников рынка. В результате рынок репо вырос до размеров ежедневного оборота 100–150 млрд руб. только в рамках фондовой биржи. Не следует также забывать и то, что именно через наши механизмы осенью прошлого года Банк России предоставлял основную часть ликвидности российской банковской системе. Причина понятна, ведь несомненным преимуществом российского рынка репо является его биржевой характер – большая часть сделок (хотя понятно, что не все) регистрируется на бирже и исполняется через систему клиринга и расчетов ММВБ. Кстати, именно эта транспарентность рынка и дала возможности и средства для борьбы с проблемами, так как мы быстро могли не только идентифицировать проблемных участников, но и видеть будущие обязательства.

– Неужели никогда ни у кого не возникало сомнений в безрисковости этого инструмента?

– В условиях нормального рынка участники, которые предоставляли деньги под залог ценных бумаг, считали этот инструмент безрисковым. Кредитный риск контрагентов интересовал участников гораздо меньше. Кредиторы понимали, что, если контрагент им не заплатил, у них остается портфель ценных бумаг, который был передан по первой части сделки репо. Все это работает в таком режиме ровно до той поры, пока цены на рынке не начинают падать. В условиях огромного падения цен, если контрагент не вернул деньги кредитору, тот остается с портфелем ценных бумаг, который дешевеет на глазах и скорее всего не покроет те убытки, которые можно получить от его продажи.

– То есть чувство риска у участников этого рынка притупилось?

– Именно так. На рынке была ликвидность, и портфель всегда можно было реализовать без убытков. Риск-менеджеры обращают внимание и ставят лимиты на инструмент и контрагента, с которым ты можешь работать на рынке репо. Если проанализировать ситуацию, складывается ощущение, что риск-менеджмент многих участников рынка репо ориентировался только на качество самого инструмента и не смотрел на качества заемщика.

– Но ведь цены акций начали падать с 20мая. Почему такая чрезвычайная ситуация возникла на рынке репо только на прошлой неделе?

– Когда рынок падает плавно на 1–3 % в день, дисконт цены ценной бумаги, по которой она идет в репо (так называемый hаirсut), позволяет отыгрывать это падение. Каждая последующая сделка заключалась дешевле. Теперь цены упали настолько, что даже в случае продажи портфеля кредиторы несли бы колоссальные убытки. В результате контрагенты оказались не в состоянии исполнять свои обязательства.

– В каких случаях биржа может принять решение о приостановке торгов?

– Если технический индекс открытия упал более чем на 12 %, но менее чем на 15 % по сравнению со значением индекса на закрытие предыдущего торгового дня, мы приостанавливаем торги на час. Если падение превышает 15 %, мы приостанавливаем торги и можем их возобновить не ранее чем через день или в случае получения предписания ФСФР.

– Вы не планируете менять эти правила?

– Эти правила задаются регулятором. На мой взгляд, правила работали эффективно, и нет необходимости их менять.

– Биржа планирует совершенствовать систему риск-менеджмента?

– Да, ММВБ сейчас активно занимается этой тематикой в разрезе срочного и валютного рынков, фондовый тоже стоит в плане.

– Какие изменения необходимо реализовать на рынке акций, чтобы не допустить таких сбоев?

– Основной режим торгов у нас основан на стопроцентном предварительном депонировании активов. Проблема была в первую очередь с исполнением двусторонних обязательств, обеспечение по которым поставляется к моменту расчетов. Системное решение состоит в отходе от двусторонних обязательств и введении центрального контрагента. Центральный контрагент будет стороной по сделкам или обязательствам. В случае неисполнения обязательств участника рынка по отношению к центральному контрагенту тот должен будет все равно исполнять свои обязательства по отношению к добросовестным участникам.

– Если бы сейчас на российском рынке был центральный контрагент, кризис на рынке репо был бы не таким глубоким?

– На зарубежных биржевых площадках благодаря наличию центрального контрагента банки, заключавшие сделки с Lеhmаn Вrоthеrs, которые были переданы в клиринг центральному контрагенту, не понесли убытки при его банкротстве. Центральный контрагент убирает из системы двусторонние риски. То есть при его наличии происходит замещение двусторонних рисков в системе на концентрацию риска в центральном контрагенте.

– Почему сейчас нельзя директивно ввести центрального контрагента в России?

– Потому что нужно вносить изменения в законы о залоге, скорее всего в Гражданский кодекс, закон о банкротстве, закон о банкротстве кредитных организаций, поправки в Налоговый кодекс и, судя по всему, еще дополнительные изменения в закон о рынке ценных бумаг.

– Вы по-прежнему считаете, что финансовым центром может стать страна, откуда массово бегут инвесторы?

– На мой взгляд, необходимость развития российской финансовой системы, которая сейчас всем абсолютно очевидна, будет реализована в конкретных шагах. Например, ММВБ как биржа заинтересована в том, чтобы у нас обращались иностранные ценные бумаги и работали иностранные инвесторы. У нас сейчас есть шансы двинуться в эту сторону, потому что сейчас обеспечено необходимое внимание к финансовой системе со стороны государства.

– Вы не разделяете мнение, что события последних месяцев – вокруг ТНК-ВР, Мечела, в Грузии – распугали зарубежных инвесторов, и у них в корне изменилось отношение к России?

– В 1998 году казалось, что иностранные инвесторы ушли навсегда. Двух лет не прошло, как они начали возвращаться. А сейчас негативное влияние на рынок оказала чистая политика. Политика политикой, но инвесторам деньги-то надо зарабатывать.

– Чем нынешняя ситуация похожа на события 1998 года, а чем отличается от них?

– Отличается она тем, что фундаментально экономическая ситуация сейчас совершенно другая. Интенсивный экономический рост, высокие цены на нефть. Наверное, в тот день, когда индекс обвалился на 17 %, психологически у многих состояние было примерно такое же, как десять лет назад. Но и сейчас мир не рухнул, финансовая система не рухнула.

– Не приведет ли выкуп государством акций госкомпаний к росту котировок пяти—шести «голубых фишек» при том, что остальной рынок продолжит снижаться?

– Выкупать можно по-разному. Покупателем может выступать государство, а могут и отдельные компании-эмитенты в целях управления своим капиталом и для работы с акционерами. У инвесторов, которые будут выступать продавцами, появятся свободные средства, и их надо будет куда-то вкладывать. И если они до этого инвестировали в российский рынок, то с высокой долей вероятности они переложатся в российские же инструменты, только уже в расчете на повышение эффективности инвестиций.

– Кто именно будет инвестировать в российский рынок?

– Частные российские инвесторы. Люди видят, что существующий кризис предоставляет им новые возможности. Сейчас хорошее время для того, чтобы войти на рынок. Наши докризисные социологические исследования показывали, что на временной дистанции примерно год-два можно было ожидать, что 5–6 млн человек выйдут на фондовый рынок и начнут совершать на нем операции. Получилось так, что россияне получили гигантскую порцию пиара фондового рынка. Я не исключаю, что те самые 5–6 млн человек могут оказаться на фондовом рынке гораздо быстрее, чем мы предполагали. Есть и негативная сторона. До кризиса более 30 % респондентов считало, что если они понесут убытки на фондовом рынке, эти убытки им покроет государство. Вот если сейчас опросить тех же самых товарищей, это будет уже не 30 %, а гораздо больше, потому что со стороны может создаться впечатление, что именно государство покрывает убытки на фондовом рынке и всех спасает. Но это не так. Государство не убытки покрывало, а предоставляло через госбанки ликвидность для того, чтобы расшивать цепочку неплатежей. То есть сейчас может произойти неприятная ситуация, когда неподготовленная публика рванет на рынок с мыслью «налетай – подешевело». Но рынок есть рынок, гарантии постоянного роста рынка никто не дает. Поэтому, на мой взгляд, тема финансовой грамотности и финансовой культуры должна выдвигаться сейчас на первый план.

– Многие эксперты полагают, что российский рынок восстановится не раньше 2010 года. А каков ваш прогноз?

– Шансы есть, что это произойдет быстрее. Все будет зависеть от скорости восстановления доверия иностранных инвесторов и действий российских внутренних инвесторов. Кроме того, если государство будет настойчиво реализовывать свой план действий по развитию финансовой системы, это станет дополнительным очень позитивным фактором. Это все заметят и оценят, и все захотят сесть на этот поезд побыстрее.

– Какой наиболее пессимистичный сценарий развития российского рынка возможен в ближайшее время?

– Замедление экономики, потому что финансовый рынок отражает то, что творится в реальной экономике.

Алексей Эрнестович Рыбников родился в Москве в 1965 году. В 1987 году окончил МГИМО МИД СССР. В 1987–1989 годах – служил на офицерских должностях в ВС СССР. В 1989–1991 годах учился в аспирантуре Института США и Канады АН СССР. В 1991–1997 годах начальник отдела ценных бумаг, начальник управления операций на фондовых рынках, начальник управления инвестиционных операций КБ Еврофинанс (Москва). В 1997–2002 годах работал в КБ Дж. П. Морган Банк Интернешнл, последняя должность – вице-президент, руководитель инвестиционно-банковских операций по России. С 16 декабря 2002 года – директор НП Национальный депозитарный центр. С 25 апреля 2003 года – первый заместитель генерального директора ММВБ. С 20 ноября 2003 года – генеральный директор фондовой биржи ММВБ. Женат, воспитывает сына и дочь.

Михаил Задорнов, глава ВТБ 24: «Так быстро выйти из кризиса, как десять лет назад, не получится».

– Отличается ли текущая ситуация от кризисов 2004-го и 1998годов?

– И сейчас, и в 2004 году кризис в банковской сфере происходил в силу сжатия ликвидности. Но четыре года назад ЦБ вовремя не отследил проблему. Начали распространяться слухи, пошел отток средств физических и юридических лиц из банковской системы. С точки зрения экономики предыдущий кризис возник на пустом месте. Ситуация 1998 года – это сочетание бюджетного и валютного кризисов. Сегодня обменный курс рубля не сильно изменился в сравнении с началом года. Люди, конечно, спрашивают, в какой валюте им хранить деньги, но это традиционный вопрос. О резкой девальвации рубля сейчас речи быть не может. Проблема курса, возможно, возникнет спустя какое-то время, но это не текущая проблема. Бюджет сейчас в отличие от 1998 года профицитен и серьезных проблем в ближайшее время испытывать не будет. Государственный долг составляет меньше 10 % ВВП, а суммарный долг государства и всех российских компаний на 1 июля примерно на $40 млрд меньше, чем объем золотовалютных резервов страны. Нефть сейчас, в отличие от 1998 года, стоит $80–90 за баррель. То есть сегодня нет предпосылок ни для бюджетного кризиса, ни для девальвации. Еще одно очевидное отличие: кризис 1998 года стартовал на развивающихся рынках. Развитые страны чувствовали себя спокойно, за исключением тех финансовых институтов, которые вкладывали в развивающиеся рынки. Сейчас обратная ситуация. Источник проблем в самом центре финансовой системы. И нас, как периферию, волны этого цунами накрыли с опозданием.

– Последствия кризиса 1998 года российская банковская система преодолела достаточно быстро. Как будут развиваться события сейчас?

– Сейчас так быстро выйти из кризиса, как десять лет назад, не получится именно потому, что это кризис самих основ мировой финансовой системы. Он может быть достаточно глубоким и затяжным. В России кризис затронул финансовый сектор, ритейл, девелопмент и ряд связанных секторов. В силу неизбежного резкого сжатия кредитования при одновременном закрытии внешних рынков изменятся базовые условия в целом ряде секторов экономики. И в следующем году мы увидим: темпы экономического роста будут существенно ниже, чем мы привыкли за последние три-четыре года.

– Может ли повториться история с массовым снятием средств вкладчиков с банковских счетов?

– Вкладчик всегда находится под воздействием СМИ, сплетен и разговоров. Причем не только российский. Разумеется, когда по телевизору каждый день говорят о кризисе, люди нервничают. Однако в отличие от 1998 и 2004 годов сейчас существует госгарантия по банковским вкладам, которая покрывает 98 % депозитов населения по количеству и 55 % по объему. Сумма гарантии поднята с 400 тыс. до 700 тыс. руб. и покрывает уже 99 % вкладов по количеству и две трети по объему. Это и есть главное отличие от предыдущих кризисов: частные вклады защищены государством.

– Кризис 1998 года вы встретили в должности министра финансов. Как вы оцениваете нынешние действия властей по преодолению текущего кризиса, будучи банкиром?

– Первые шаги слегка запоздали. Мне кажется, что денежные власти не сразу уловили тот момент, когда начался массовый отток капитала из России. Уже в августе огромное количество денег нерезидентов и российских компаний утекло из страны. Ликвидность надо было восстанавливать, как воду в сообщающихся сосудах, если мы хотим, чтобы она там осталась. В то же время столь активных и скоординированных действий финансовых властей, как в этот раз, я не наблюдал в России с 1990 года. Центральный банк, Минфин, ФСФР действуют совместно, вырабатывают и быстро реализуют меры, хотя, на мой взгляд, надо сократить временной промежуток между их объявлением и реализацией. Объявлено было много мер, а реализовано пока всего пять: снижены резервные требования для банков, ФСФР изменила правила биржевых торгов, сделана расшивка неплатежей на рынке репо, Минфин вывел достаточно большие объемы денег на аукционы для банков и сделал послабления для плательщиков НДС (по сроку) и экспортеров нефти. Правда, по поводу целесообразности выделения из бюджета 500 млрд руб. на поддержку фондового рынка у меня лично большие сомнения. Прямое участие государства в игре на фондовом рынке очень сильно влияет на котировки, вызывая сомнения у остальных инвесторов в свободе этого рынка, в том, что он будет развиваться нормально. И государству будет трудно уйти с этого рынка. Единожды зайдя на него, можно очень долго там находиться, тем самым создавая искусственный рынок для тех или иных бумаг.

– Какие из обещанных властями мер остались на уровне заявлений, какие возможные предложения вовсе не прозвучали?

– Поскольку вслед за банками с невозможностью рефинансировать свои долги уже столкнулись предприятия различных секторов экономики, помочь им смогут Внешэкономбанк в части внешнего долга и крупные банки, если будут докапитализированы в ближайшее время, о чем заявил президент. Но для этого нужно оперативно принять законы и внутренние инструкции. Также было бы логичным постепенное замещение аукционов Минфина кредитованием банков со стороны ЦБ, все же именно Банк России, а не бюджет является кредитором последней инстанции. А затем придется менять весь механизм финансирования роста экономики, который сложился в последние четыре—пять лет: через изъятие нефтегазовой ренты в стабфонд, внешние заимствования банков и корпораций, приток капитала в страну и покупку валюты Центробанком как основным источником денежного предложения. Внешние рынки и приток капитала не могут больше служить главным источником финансирования инвестиций, пока во всяком случае. На смену им должны прийти внутренние сбережения – депозиты населения, свободные средства Пенсионного фонда, долгосрочные депозиты юридических лиц, часть средств фонда национального благосостояния.

– Считаете ли вы эффективным спасение Банком России отдельных участников рынка, испытывающих трудности, через покупку их банками с госучастием? Все-таки бюджетные аукционы Минфина доступны не всем, и для кого-то продажа крупным игрокам может стать выходом из ситуации…

– Есть разные каналы возможного пополнения ликвидности – пользуйтесь. Есть кредитование банков ЦБ, депозиты Минфина, есть ослабление резервных требований, появятся и другие инструменты. Если какой-либо банк при наличии всех этих инструментов не исполняет своих обязательств, ЦБ решать, поддерживать или нет. Если нет – в такой банк вводится временная администрация, которая затем передает банк в Агентство по страхованию вкладов, и банк банкротится. Правила игры равны для всех. Спасение проблемных банков через государственные может использоваться как разовый случай. Например, в 2004–2005 годах Гута-банк был санирован командой ВТБ, ко всеобщему удовлетворению. Государство сэкономило много денег по сравнению с вариантом прямой поддержки банка, которая неизвестно чем бы закончилась. Когда речь идет о поддержке того или иного банка на уровне государства, видимо, Минфин и ЦБ тоже должны как-то объяснять свои действия. Потому что это делается на деньги налогоплательщиков, и они вправе знать, почему государство распорядилось их деньгами таким образом. Иначе формируется иллюзия, что власти собираются спасать все 900 банков с лицензией на прием денег населения.

– Платежи пока еще проводятся, а вот кредитов выдается существенно меньше, особенно ипотечных.

– Многие банки остановили ипотечное кредитование, потому что фондирование сделок в основном проходило либо от АИЖК, покупавшего закладные на российском рынке, либо путем внешней секьюритизации. Сейчас эти два базовых источника для ипотеки оказались перекрыты. Банки достигают того размера портфеля в своем балансе, который могут держать в силу требований среднесрочной ликвидности, и останавливают выдачи. Если государство в лице правительства и ЦБ в этот процесс не вмешается, я могу твердо сказать, что ипотека остановится и снижение ВВП на 2 % нас ждет точно. Рынок жилищного строительства – это примерно 9–9,5 % ВВП, а ипотека – примерно 20–25 % всех сделок на жилищном рынке.

– Каким, на ваш взгляд, должно быть вмешательство государства?

– Нужно создать механизмы внутреннего ипотечного рынка. Сейчас уже изменено законодательство, по которому можно выпускать ипотечные облигации без привязки к гарантиям банка, который их эмитирует. Должен сформироваться рынок покупателей этих бумаг. Сегодня это могут быть, по существу, только Пенсионный фонд, государственные корпорации. Объемы накоплений ПФР скоро превысят объем всего рублевого внутреннего государственного долга, а у него и инструментов для инвестирования нет. В ближайшей же перспективе, полагаю, Центральный банк должен получить право кредитовать банки под залог ипотечных облигаций.

– Ряд банков пытаются помочь себе сами, внедряя в продуктовую линейку кредиты с плавающими ставками, что позволяет соблюсти баланс между стоимостью привлечения средств и доходностью по кредитам. Будете ли вы вводить плавающую ставку?

– Мы прорабатываем этот вопрос. Прежде всего по ипотечным кредитам. Но это случится, думаю, не раньше чем с начала следующего года. В России, к сожалению, существует большая проблема: нет такого универсального индикатора, как в США или Европе. В России существует ставка межбанковского рынка МоsРrimе и существует ставка рефинансирования ЦБ. Но потребителю очень трудно объяснить, что такое МоsРrimе. Особенно если этот человек никак не связан с финансовым рынком. Он не знает, где он может это увидеть и как это связано с инфляцией. А ставка рефинансирования, к сожалению, по-прежнему не является универсальным измерителем цены денег в стране. Тем не менее мы вынуждены будем сделать выбор между этими индикаторами. Введение плавающих ставок снимет процентные риски и с нас, и с наших клиентов.

– Проблемы наблюдаются не только в сегменте ипотечного кредитования…

– Некоторые банки заморозили свои балансы и кредитуют ровно в той мере, в какой могут получить деньги от погашения старых кредитов. Это вынужденная политика: они не в состоянии оперативно привлечь депозиты, поскольку их финансовая модель была ориентирована на привлечение денег за границей и ее невозможно в одночасье заменить на другую. Такие банки будут потихоньку сворачивать операции. Это постепенное сжатие станет более резким в ближайшее время. Кроме того, будет заметно расти просрочка корпоративных клиентов, рассчитывавших рефинансировать долги за счет внешних займов либо выпусков облигаций. Рефинансирования они во многих случаях не получат, и их финансовое положение ухудшится. Неплатежи по розничным портфелям будут расти позже, примерно через полгода, когда замедление роста реальных доходов почувствует население. Мы к этому готовимся, отрабатываем технологии сбора проблемной задолженности.

– С учетом всех этих факторов каких отчетов следует ждать от банков на конец года?

– Внутри рынка будет перераспределение в пользу госбанков и банков с участием иностранного капитала. Прибыль сократится, будут большие убытки по ценным бумагам, просрочка увеличится уже концу 2008 года по сравнению с началом. Думаю, что банковская система недосчитается к этому времени целого ряда игроков, но это не будут крупные банки.

Гораздо более напряженным будет 2009 год. Поскольку проблемы финансирования сейчас испытывают многие предприятия, в пассивах банков доля средств предприятий падает. Они не могут заимствовать вне страны, поэтому используют остатки на счетах банков. Частично депозиты предприятий замещаются деньгами госкорпораций и средствами бюджета. С точки зрения российской экономики ключевыми будут масштаб замедления мировой экономики, ситуация с ценами на нефть. Более серьезно упадут цены на нефть, есть перспектива перехода текущего счета платежного баланса на отрицательное значение и изменения динамики обменного курса рубля.

– Каковы ваши перспективы, ожидаете ли, как и другие банки, затруднений с финансированием?

– У ВТБ 24 практически нет внешних заимствований, они в рамках группы делаются ВТБ. Мы успешно разместили несколько выпусков рублевых облигаций на внутреннем рынке. Но основной источник наших пассивов – депозиты населения. Изначально наша бизнес-модель строится так, что мы привлекаем деньги клиентов и им же выдаем кредиты. Эта модель работала все три года и продолжает работать сейчас.

– Фондирование через депозиты в условиях финансового кризиса тоже рискованно – в панике клиенты обычно снимают деньги… Как вы собираетесь удерживать вкладчиков?

– Для вкладчика совершенно очевидное преимущество – государственная принадлежность банка и его величина. Мы второй банк в стране по депозитам и кредитованию населения и восьмой—девятый по чистым активам. С точки зрения активных операций ВТБ 24 консервативен, сегодня это плюс. У нас универсальная продуктовая линейка – карты, персональные кредиты, автокредиты, ипотека. И во всех этих кредитных линиях мы не стремимся получить эффективную ставку 35–40 %, как многие из наших коллег. Да, ставки мы повысили, но все равно они находятся в нижней границе ценового коридора. Мы сознательно выбираем эту линию, понимая, что по высоким ставкам будем продавать их людям с менее устойчивым финансовым положением. Меньше ставка – меньше рисков.

– У вас планируются сокращения?

– Изменившиеся условия ведения бизнеса требуют от нас снижения издержек и повышения качества обслуживания клиентов. Прежде всего мы будем сокращать издержки за счет снижения объемов инвестиций. ВТБ 24 в этом году только на развитие сети потратил 5,5 млрд руб., и концу года мы доведем число офисов банка до 500, завершив экстенсивное развитие. В следующем году переориентируем инвестиции на рост эффективности, то есть на вложение в сами офисы – в IТ, новое оборудование и программное обеспечение, в системы управления очередью, что позволит оптимизировать работу наших специалистов. Как и в каждой крупной организации, в ВТБ 24 есть немало внутренних резервов. Не исключено и сокращение персонала.

Михаил Михайлович Задорнов родился 4 мая 1963 года в Москве. Окончил Московский институт народного хозяйства (1984), аспирантуру Института экономики АН СССР (1988). В 1989–1990 годах работал в Институте экономики, был экспертом планово-бюджетной комиссии Верховного Совета СССР. С 1990 года – член комиссии по экономической реформе Совета министров РСФСР. Был одним из авторов экономической программы «500 дней» и учредителей Центра экономических и политических исследований. В 1993, 1995, 1999 и 2003 годах избирался в Госдуму по списку «Яблока» или по одномандатному округу. В ноябре 1997 года назначен министром финансов, позже вошел в президиум правительства, Совбез, получил пост заместителя управляющего от РФ в МВФ. Работал в правительствах Виктора Черномырдина, Сергея Кириенко и Евгения Примакова. 25 мая 1999 года получил пост первого вице-премьера в кабинете Сергея Степашина, но через три дня ушел в отставку из-за отказа сохранить за ним должность министра финансов. С 31 мая 1999 года – спецпредставитель президента РФ по связям с международными финансовыми организациями. В октябре 1999 года стал советником президента Сбербанка Андрея Казьмина. В июле 2005 года назначен президентом-председателем правления ВТБ 24. С 1996 года был членом бюро центрального совета «Яблока», однако ушел из партии в связи с назначением министром. В апреле 2005 года вступил в Республиканскую партию Владимира Рыжкова, но после перехода в ВТБ покинул и эту организацию. Кандидат экономических наук. Имеет первый разряд по лыжам, любит собирать грибы, ходить на байдарках.

Александр Турбанов, генеральный директор АСВ: «Социальная стабильность должна ставиться выше принципов либеральной рыночной экономики».

– Вступил в силу закон, наделивший Агентство по страхованию вкладов (АСВ) полномочиями по финансовому оздоровлению проблемных банков. Что вы намерены делать для финансового оздоровления банков?

– Идеология закона такова, что приоритет отдается рыночным методам оздоровления, чтобы как можно меньше ограничивать бизнес-процессы. Наша основная задача – найти инвестора, готового вкладывать свои средства и проводить санацию проблемного банка при финансовой поддержке еще и с нашей стороны. Инвестор будет договариваться с действующими владельцами банков об условиях поддержки. Стороны должны будут найти такие взаимоприемлемые условия, чтобы у прежнего владельца банка сохранился интерес к сотрудничеству, а у инвестора был стимул вкладывать свои деньги и становиться основным собственником банка.

– А в целом потенциальные инвесторы уже проявляют интерес к проблемным банкам?

– Я бы слукавил, если бы ответил, что никто из числа потенциальных инвесторов еще не забрасывал удочки. Агентство работает в среде банкиров, и естественно, что некоторые из них оперативно отреагировали на новые возможности. Но все переговоры имеют сугубо прикидочный и неформальный характер.

– Что будет, если инвестора найти не удастся?

– Если инвестора нет, а собственник банка оказался неэффективным, допустил в банке сложное финансовое положение и сам не может найти инвестора, мы по закону можем применить принудительный механизм. Центральный банк списывает утраченный капитал банка до реального значения, а если значение отрицательное, то до одного рубля. Далее мы объявляем допэмиссию акций банка, выкупаем ее, становимся новым собственником и начинаем управлять банком в обычном режиме, продолжая искать инвестора. Появляется инвестор – мы пытаемся тут же сформулировать такие условия, на которых ему будет интересно приобрести банк.

– Кто определяет, подлежит банк оздоровлению или его лучше обанкротить, не пытаясь за государственные деньги отсрочить страховые выплаты по вкладам?

– Процедура описана в законе. В принятии решения участвует Банк России и АСВ. Центробанк формулирует нам предложение об участии в финансовом оздоровлении того или иного банка. Мы даем оценку и принимаем решение об участии или об отказе в участии, если не видим возможности финансового оздоровления. При этом мы руководствуемся тем, насколько значим банк для экономики и населения страны и конкретного региона. Это один критерий. Второй – насколько оправдана санация банка по сравнению с банкротством.

– Вы для себя определили, при каких условиях откажетесь участвовать в санации?

– Откажемся, если не увидим социальной значимости и посчитаем, что нет необходимости тратить средства на оздоровление банка. В этом случае Центробанк решит, отзывать ли у банка лицензию. Будет работать естественный рыночный механизм удаления с рынка несостоятельных банков, неэффективные собственники должны терять бизнес.

– Что вы понимаете под социальной значимостью банка?

– То, насколько активно банк работал с населением, потому что за населением стоит социальная стабильность. Второй показатель – насколько активно банк работал с реальным сектором экономики. Если он вместо кредитования в основном занимался спекулятивными операциями, например, на фондовом или валютном рынке либо кредитовал структуры, которые тоже этим занимались, а не являлись предприятиями реального сектора экономики, значимости мы в таком банке не увидим.

– А если банк открывал счета фирм-однодневок, помогал в схемах по уклонению от уплаты налогов?

– Это противоправная деятельность, она не может быть признана социально значимой.

– А если у такого банка множество вкладчиков?

– Не бывает такого совмещения. Если это обнальная контора, другого бизнеса она почти не имеет.

– Содбизнесбанк, например, лишился в 2004 году лицензии из-за отмывания денег, но при этом имел большое количество вкладчиков. Мог бы Содбизнесбанк относиться к социально значимым?

– В связи с его банкротством у нас что-нибудь случилось страшное?

– Пошла цепная реакция: банки перестали доверять друг другу, закрыли лимиты…

– Но в итоге это напряжение было преодолено, а банковская система в тот период в очередной раз избавилась от слабых банков.

– Есть ли количественные показатели социальной значимости банка – доля на рынке, например?

– Нет. Законодатель не пошел по этому пути, и, я думаю, сделал правильно. Чтобы охарактеризовать значимость банка на федеральном уровне, должен быть один показатель, на региональном – другой. Поэтому Банк России и АСВ при принятии решений руководствуются мотивированным суждением.

– Предположим, проблемным окажется очень социально значимый банк, но возникнут большие сомнения в возможности его спасти. Будете пытаться оздоровить?

– Будем.

– Вы в рамках нового закона разрабатываете новую методику оценки активов и обязательств банков?

– Будет принят целый ряд регулятивных документов и методик нашей работы. В их числе, конечно, будет методика оценки состояния банка в целом и оценки его активов.

– Возможны ли ошибки, когда неликвидные активы банка будут приняты за качественные, или сейчас методики стали совершеннее? В том же Содбизнесбанке ЦБ поначалу оценивал активы как достаточные, а потом признал, что активы неликвидны.

– Я бы не назвал ошибкой действия Центробанка. Он видел основание для отзыва лицензии – нарушение закона о борьбе с отмыванием доходов, полученных преступным путем. Затем в ходе работы с банком выяснилось, что активов не хватает. Из процедуры принудительной ликвидации банк по решению суда перешел к процедуре конкурсного производства. Это естественное развитие событий. А методики оценки активов постоянно совершенствуются.

– В 1999 году, во время кризиса, было создано Агентство по реструктуризации кредитных организаций (АРКО), существовавшее до середины 2004 года. Насколько сейчас новые функции АСВ схожи с АРКО и в чем различаются?

– Между АРКО и АСВ есть и сходство, и различия. Цель обеих структур – действовать в интересах защиты вкладчиков и других кредиторов банка. Отличие в том, что АРКО начало работать уже после того, как банковская система России рухнула. Основная цель АРКО заключалась в преодолении последствий системного кризиса. А сейчас у нас кризис еще не разразился, есть отдельные проявления, с которыми следует бороться. Наша задача в том, чтобы предотвратить возможность развития системного кризиса.

– Не была ли ликвидация АРКО слишком поспешной?

– Деятельность АРКО была направлена на преодоление последствий жестокого системного кризиса. В 2004 году, когда АРКО ликвидировалось, подобных угроз не просматривалось. АРКО работало с21 банком и успешно завершило свои проекты, были защищены сбережения более 1,5 млн человек, и государство сочло, что АРКО свои задачи выполнило. Наша позиция заключается в том, что механизмы финансового оздоровления должны постоянно находиться в запасе у государства. Работа по созданию системы санации банков началась несколько лет назад. В прошлом году была одобрена концепция и началась работа над законопроектом, которая значительно активизировалась в начале осени. Но незадолго до его принятия Банк России уже был вынужден вручную решать судьбу некоторых банков, иногда возлагая на себя санационные функции, несвойственные органу надзора. Если бы были механизмы рыночной санации, они сразу могли быть задействованы. Социальная стабильность должна ставиться выше принципов либеральной рыночной экономики, поэтому сейчас даже борцы за либеральные механизмы посчитали, что закон о финансовом оздоровлении банков имеет право на существование. Но все равно закон принят только на три года, и потом опять надо будет убеждать, что такой механизм нужен.

– После ликвидации АРКО в Европейском суде по правам человека решилось одно из очень редких и заметных банковских дел. Оно касалось вкладчика банка Российский кредит Сергея Загородникова: он был не согласен с условиями мирового соглашения, предложенного АРКО, поскольку терял значительную сумму. Компенсации вкладчик не добился, но дело оказалось важным для судебной системы, поскольку касалось публичности процесса.

– АРКО вынуждено было нередко доказывать, что защищает интересы вкладчиков, выступая в суде ответчиком по искам этих самых вкладчиков. В ряде случаев вкладчики не совсем адекватно оценивали ситуацию, а иногда просто спекулировали ею, предъявляя иски к агентству. Ни одного такого иска вкладчики не выиграли, для этого не было никаких оснований. АРКО всем без исключения вкладчикам обеспечило стопроцентное погашение, в том числе вкладчикам СБС-Агро и Российского кредита. Не случайно господин Загородников в Страсбургском суде проиграл по претензиям, относящимся к мировому соглашению. По одному пункту Страсбургский суд признал его правоту, усмотрев нарушение принципа публичности правосудия. Звучит громко, но вся проблема была в том, что зал суда, где рассматривалось дело, был невелик и не всех желающих смог вместить. Никакой революции я в этом деле не вижу, хотя суды сейчас еще более внимательно будут относиться к соблюдению принципов публичности и гласности, и это правильно.

– Сейчас таких масштабных мировых соглашений уже не будет?

– Сейчас действительно не будут использоваться такие инструменты АРКО, как мировые соглашения и мораторий на выплаты по вкладам. Возможности применить мораторий новый закон не исключает, но я думаю, что нынешняя ситуация этого не потребует. В период, когда банковская система стояла, введение моратория фиксировало статус-кво. А сейчас наша задача – обеспечить бесперебойность работы банка, в который мы вошли и в котором идут расчеты с вкладчиками. Мировые соглашения в прошлом себя оправдали, без них невозможно было решить судьбу банков, но это процедура трудоемкая и длительная. В СБС-Агро, например, пришлось дважды проводить общее собрание кредиторов, для чего была арендована малая спортивная арена «Лужников». А сейчас нужно действовать оперативно.

– Сколько банков предполагается сейчас санировать?

– По нашим прогнозам, от 20 до 40 банков могут оказаться в нашем ведении в течение 2008–2009 годов. Я надеюсь, что этим и ограничится.

– То есть объем работы сопоставим с деятельностью АРКО?

– В принципе да, хотя здесь тоже есть нюансы. Самым крупным банком под управлением АРКО был СБС-Агро, который в 1998 году был вторым после Сбербанка. Мы давно изучаем мировой опыт и знаем, что средние расходы государства на преодоление системных банковских кризисов составляют примерно 15 % ВВП, а в Чили и Аргентине даже 50 и 55 %. В 1998 году сумма, выделенная АРКО на преодоление системного банковского кризиса, составляла 10 млрд руб., то есть всего 0,12 % ВВП. Надо было либо распределять эту малость по всей банковской системе, либо действовать точечно. Был выбран второй вариант. Сейчас АСВ выделено из госбюджета 200 млрд руб. Но не следует забывать, что сейчас для преодоления кризиса задействован не только механизм санации. Сумма, которая уже выделена государством для поддержки банковского сектора через Внешэкономбанк, Минфин, беззалоговые кредиты Центробанка, превышает 4 трлн руб. и составляет порядка 14 % ВВП. Мы выходим на средний мировой уровень. Хотя на фоне этих 4 трлн руб. 200 млрд на санацию выглядят скромно.

– Сумма ведь не окончательная? Вам доступны также кредиты Центробанка и фонд страхования вкладов. В каком объеме будут задействованы эти источники?

– Да, закон позволяет АСВ получать в Центробанке беззалоговые кредиты. Цифра пока неизвестна, она будет зависеть от наших конкретных проектов. А источников финансирования, строго говоря, не три, а четыре – есть еще средства потенциальных инвесторов, на которые мы постараемся сделать акцент.

– Как будут расходоваться средства, полученные из различных источников?

– Заданного соотношения в законе нет. Каждый банк и каждый проект будет отличаться друг от друга, поэтому соотношение использования разных видов финансирования может быть различным. Сейчас можно обозначить целевые приоритеты. Средства, выделенные из госбюджета, в значительной мере будут использоваться на рекапитализацию банков. Они достались бесплатно, и мы, внося их в капитал банков, понимаем, что никакие проценты с этих сумм получать не будем. Средства Центробанка, полученные в качестве кредита под определенный процент, мы тоже постараемся выделять в виде кредита. Наконец, средства фонда страхования вкладов будут использоваться только в тех случаях, когда речь идет о защите вкладов граждан. Эти траты не будут превышать наши расходы, которые произошли бы при банкротстве банка и выплате страхового возмещения. И еще важное условие: расходы из фонда страхования вкладов не должны поставить под угрозу его достаточность.

– Зачем задействовать даже часть из 86,8 млрд руб., которые сейчас в фонде, когда есть другие ресурсы?

– Может возникнуть сложная ситуация, когда мы, войдя в банк и зная, что надо попытаться спасти его для населения, обнаруживаем, что полное оздоровление невозможно. Но есть вклады граждан, которые нужно защитить. Есть часть здоровых активов, и в соответствии с законом мы можем передать инвестору часть активов банка, нагрузив его одновременно обязательствами перед вкладчиками. Если размер активов окажется меньше обязательств перед вкладчиками, мы будем доплачивать банку-инвестору из фонда страхования, причем на безвозвратной основе. И это будет оправданно, поскольку в случае банкротства банка мы из фонда выплатили бы больше.

– Сможет ли инвестор, купивший активы проблемного банка с обязательствами перед вкладчиками, перепродать эти активы и избавиться от обременении?

– Банк, которому достанется бизнес, не может свободно передать обязательства перед вкладчиками. Отказаться исполнять их он тоже не сможет, поскольку это уже его обязательства.

– Вы исключаете ситуацию, при которой будет сделан вклад из страхового фонда, а потом все равно наступит банкротство банка и придется из этого же фонда платить вкладчикам повторно?

– Такой риск возможен при любой форме санации, поскольку сама банковская деятельность является рисковой. Но новыми инвесторами, с которыми мы будем иметь дело, должны быть только здоровые структуры, прозрачные и для Центробанка, и для нас, и для потребителей банковских услуг.

– Много сейчас таких здоровых структур?

– Есть. В отличие от кризиса 1998 года сейчас есть банки, которые хорошо капитализированы и не испытывают проблем с ликвидностью.

– А фонда страхования вкладов достаточно и на санацию, и на страховые выплаты? Как вы будете гарантировать достаточность фонда?

– Говорить о достаточности фонда надо в целом, независимо от видов использования средств. У нас есть методика, основанная на математических моделях, с помощью которой определяется показатель достаточности. Есть коэффициент достаточности: отношение размера фонда к максимально возможному размеру нашей страховой ответственности. Мировой опыт нас ориентирует на показатель 5 %, а сейчас показатель нашего фонда составляет 6,1 %. Если не наступит обвала в банковской системе, ниже 5 % показатель не опустится. Придание АСВ функции финансового оздоровления будет способствовать тому, чтобы обвал не наступил.

– В связи с деятельностью АСВ по финансовому оздоровлению банков могут начаться обращения в суд?

– Обязательно. Споры у нас могут возникнуть в первую очередь с прежними собственниками банка, особенно в случае списания Центробанком утраченного капитала банка. Мы готовы будем доказывать в суде правильность примененных процедур. Возможны и споры с частью кредиторов. Мы и в АРКО сталкивались с исками вкладчиков и других кредиторов, действия которых, кстати, иногда диктовались бывшими собственниками банков.

– Что будет, если суд признает недействительным решение Банка России и АСВ о предотвращении банкротства банка?

– Все будет возвращено в исходное состояние. Мы забираем свои средства из капитала банка, туда возвращается прежний собственник, банк, скорее всего, становится банкротом. Но я убежден, что если дела такие и будут, подобных решений суд не вынесет, поскольку мы сможем доказать правильность наших действий в интересах кредиторов банка.

– АСВ должно будет параллельно заниматься и финансовым оздоровлением, и ликвидацией банков. Не возникнет ли конфликт интересов, когда разные подразделения АСВ, заботясь о своей занятости, поведут «борьбу за клиента»?

– Я не вижу никакого конфликта интересов. У нас некоммерческая организация, штат 360 сотрудников. Они перегружены и были бы рады, если бы их объем работы уменьшился в два-три раза. При этом необходимости сокращения штатов у нас не возникло бы.

– Будет ли в структуре АСВ создаваться специальное подразделение, занимающееся предотвращением банкротства банков?

– Будет. Все документы для создания нового департамента готовы, направлены членам совета директоров. Я надеюсь, что в ближайшие дни состоится внеочередное заседание совета директоров, которое рассмотрит наши предложения о новой структуре, новой численности и о дополнительных расходах.

– А если возникнут проблемы с подбором инвесторов, а в управлении АСВ окажется, например, 20 банков?

– В этом случае нам предоставлена возможность набрать дополнительный штат, мы будем отбирать профессионалов. Персонал будет сейчас высвобождаться в некоторых банках в связи с сокращением штатов. Такая же возможность сформировать высококвалифицированную команду была и у АРКО в 1998–1999 годах.

– Тогда в чем интерес АСВ искать инвесторов?

– Банковская деятельность очень рисковая, и зачем нам эти риски брать на себя? В конкурентной среде мы можем не добиться тех успехов, которых бы добились истинные коммерсанты, поэтому мы обязательно будем стараться продавать банки. АРКО прочили, что оно будет всеми силами придерживать банки, оказавшиеся под его управлением. Но ни с одним банком мы не задержались.

– Могут ли появиться недобросовестные инвесторы, которые вначале дестабилизируют ситуацию в банке, а потом выразят желание приобрести обесценившийся актив при финансовой поддержке государства? Есть ли страховка от такого рейдерства за госсчет?

– Как возможную ситуацию исключить это, наверное, нельзя. Но мы представляем себе состояние и банковской системы, и многих конкретных банков – по крайней мере тех, которые вызывают к себе интерес. Мы пользуемся официально публикуемыми данными, взаимодействуем с рынком, знаем, о чем говорит рынок. Кроме того, сам банк, в отношении которого ведется рейдерская атака, достаточно быстро выясняет, кто эту атаку ведет. А значит, и мы от этого банка быстро все узнаем. Мы не будем иметь дела с теми организациями, которые предпринимают попытки рейдерства. Если мы увидим достаточно оснований, чтобы поставить вопрос о возбуждении уголовных дел, мы обязательно это будем делать. И мы не допустим, чтобы недобросовестные организации и люди вдруг оказались инвесторами, которых мы будем финансировать. Я исключаю такую вероятность на 100 %.

– Какова ответственность АСВ за подбор инвестора и за то, чтобы не допустить рейдеров в оздоровительную процедуру? Согласовывается ли подбор инвесторов с Банком России?

– Все свои действия мы согласовываем с ЦБ, наши действия осуществляются на основе планов, которые утверждает ЦБ. Банк России передал нам банк ВЕФК, рассмотрев наш план по предотвращению его банкротства и признав его состоятельным. У нас точно такая же ответственность, как у ЦБ: финансовая, если нам будут предъявлены иски и наши действия будут признаны неверными, а также уголовная и, конечно, моральная. Мне совсем не хочется, чтобы я вдруг оказался в роли несостоятельного руководителя.

Александр Владимирович Турбанов родился 31 января 1950 года в Челябинске. Окончил Свердловский юридический институт (1971) и Академию МВД СССР (1981). В 1984–1992 годах служил в органах внутренних дел. В 1992 году возглавил юридическое управление Инкомбанка. В 1993 году избран депутатом Госдумы РФ по списку Партии российского единства и согласия, был членом комитета по бюджету, налогам, банкам и финансам. С 1996 года зампред ЦБ. В марте 1999 года назначен первым и единственным директором госкорпорации «Агентство по реструктуризации кредитных организаций». Под его руководством была проведена реструктуризация 21 банка. С января 2004 года генеральный директор Агентства по страхованию вкладов. Доктор юридических наук, завкафедрой «Регулирование финансово-кредитной деятельности» Академии народного хозяйства при правительстве РФ, член центрального совета Ассоциации юристов России. Член редколлегий журналов Банковское право, Деньги и кредит, Банки и деловой мир. Женат, имеет сына и двух внуков.

Стивен Дженнингс, генеральный директор Ренессанс Групп: «Мы не знали, что случится дальше».

– Как Ренессанс Капитал пережил первую волну кризиса?

– Мы оказались на пересечении двух огромных кризисов. Неравная атмосфера на рынке сменилась паникой, российские и западные банки и партнеры начали закрывать свои кредитные линии и уводить активы. Я был уверен, что настало время решительных действий.

В чем я точно был убежден, так это в том, что инвестиционно-банковский сектор уже не будет таким, как прежде. Мы должны были честно сказать себе, что совершенно не представляем, как дальше будут развиваться события. Мы должны были сделать так, чтобы наше финансовое положение оставалось незыблемым. Однако прежние правила игры больше не действовали. Даже Gоldmаn Sасhs, чтобы выжить, были вынуждены изменить свою бизнес-модель. Тогда я задумался: если с такими гигантами происходит такое, что тогда будет с нами? В результате мы решили сделать так, чтобы мы были в безопасности при любом развитии событий, чтобы наше финансовое положение перестало проверяться на прочность.

– Какое направление бизнеса Ренессанс Капитала пострадало от нынешнего обвала на рынке больше всего?

– В финансовом плане кризис особо не повлиял на нас. Ренессанс Капитал остается доходной компанией.

Ренессанс Управление инвестициями продолжает управлять активами. Бизнес Ренессанс Кредита стал в этом году одним из самых быстрорастущих в области потребительского кредитования в России. У нас большие инвестиции в страны СНГ и Африку, а этот рынок практически не пострадал от кризиса.

– Вы не слишком оптимистичны?

– Так и есть. Я уверен, что мы работаем на очень правильных рынках, и у нас очень сильные позиции.

– Как бы то ни было, но я вам не верю.

– У меня нет сомнений в том, что те действия, которые мы предприняли, принесут нам дивиденды в среднесрочной и в долгосрочной перспективе.

– Но ведь, например, рынок IРО и SРО в этом году практически полностью закрыт, и это направление деятельности не принесло никакой прибыли.

– Конечно, определенные потери у нас есть. Но у нас очень диверсифицированный бизнес, который позволяет нам быть прибыльными на разных этапах экономического цикла. Например, в периоды волатильности существенно вырастают доходы от трейдинга, растет спрос на производные инструменты. На мой взгляд, в ближайшее время должна вырасти доходность бизнеса по консультированию сделок М&А. Сейчас в России многие бизнесмены вынуждены продавать свои активы, те, у кого есть ликвидность, их покупают. В результате растет активность на рынке слияний и поглощений, а это очень доходный бизнес для нас. Банк не просто остается доходным, перед ним открываются фантастические перспективы.

– Но есть ведь российские конкуренты, такие как ВТБ-капитал?

– Если вы посмотрите мировые lеаguе tаblеs (рейтинги) и сравните показатели нашей работы на рынке М&А, цифры скажут сами за себя.

– На российском рынке основным конкурентом Ренессанс Капитала является Тройка Диалог. Считается, что эта компания основывается в работе больше на личных контактах и знакомствах, а вы работаете по западной корпоративной модели. Какая из этих моделей работает эффективнее?

– Я не считаю, что мы работаем по западной корпоративной модели. Основные наши клиенты и доходы – в России. Я очень уважаю руководство Тройки Диалог, они были и, я уверен, будут очень успешны. Нам важна здоровая конкуренция. Рынок нуждается в сильных игроках, причем не в двух – чем их больше, тем лучше. Москва может претендовать на роль финансовой столицы, а для этого ей необходимо, чтобы здесь было как минимум несколько инвестиционных банков.

– Как в глазах инвесторов изменился российский рынок в свете последних событий?

– В этом году обвалились все развивающиеся рынки, но инвесторы мыслят рационально. Россия – одна из наиболее быстрорастущих экономик в мире, и этот рынок сейчас самый дешевый в мире. Несомненно, когда все успокоится, он вновь начнет расти. В долгосрочной перспективе инвесторы забудут, что произошло осенью 2008 года, и будут думать только о том, смогли они заработать на этой ситуации или нет.

– Какие наиболее негативные сценарии для российского рынка могут наступить в нынешней ситуации?

– Сейчас геополитический баланс сдвигается с Запада на другие части мира, и происходит это очень быстро. Такого не было за последние несколько сотен лет. Американский кризис только подстегнул процесс. Для тех, кто теряет власть, психологически тяжело пережить этот период, особенно если ничего нельзя изменить, и с этим нужно просто смириться. Но в этот период открываются большие возможности, и здравомыслящие западные бизнесмены скоро увидят: Россия сильна и станет еще сильнее. Российский рынок обязательно оправится после этого обвала, вне зависимости от геополитических обстоятельств. Инвесторов не интересует политика – их волнуют только деньги.

– Как вы планируете развивать Ренессанс Капитал в ближайшее время?

– В течение ближайших нескольких недель мы объявим о новых инициативах и новых назначениях в руководстве компании. Мы консолидируем рынок и выходим в новые регионы. Именно сейчас, когда конкуренты слабы, – лучшее время для того, чтобы развиваться и расти.

– Как вы будете расти в период кризиса?

– Я считаю, что в России большой потенциал роста. На мой взгляд, в ближайшие шесть месяцев все очень сильно изменится. Так что я смотрю на рост возможностей в России и СНГ с большим оптимизмом.

Стивен Дженнингс родился 3 августа 1960 года в городе Таранаки, Новая Зеландия. В 1981 году получил степень бакалавра экономики университета Мэсси. В 1983 году окончил университет Окленда со степенью магистра экономики. В 1983–1992 годах работал в новозеландском представительстве Сrеdit Suissе First Воstоn (СSFВ) и казначействе Новой Зеландии, где занимался приватизацией госпредприятий в Новой Зеландии и Австралии. С 1992 года в СSFВ в Лондоне, занимался инвестиционно-банковскими и приватизационными сделками в странах Центральной и Восточной Европы. С 1992-го по 1995 год был соруководителем московского представительства банка СSFВ. В 1995 году вместе с партнерами Борисом Йорданом, Леонидом Рожецкиным, Ричардом Дитцем и Антоном Кудряшовым основал инвестбанк Ренессанс Капитал.

После кризиса 1998 года партнеры Дженнингса вышли из капитала банка. В 2000–2002 годах – президент, в 2002–2007 годах – председатель правления Ренессанс Капитала. В июне прошлого года передал эти обязанности Александру Перцовскому. С 2005 года по настоящее время – председатель правления Ренессанс Групп.

Михаил Балакин, основной владелец ГК СУ-155: «Выбор небольшой: либо госзаказ, либо замораживать проекты».

– Московские власти объявили, что направят 40 млрд руб. на выкуп почти 500 тыс. кв. м новых квартир для городских программ у столичных застройщиков. В списке компаний значится и СУ-155. Каждый метр обошелся мэрии на $1 тыс. ниже средней рыночной цены. Теперь власти обсуждают возможность дополнительного дисконта 12 %. Зачем вам понадобилось участвовать в такой распродаже?

– Какая разница, кому продавать жилье? Мы же работаем на конечного потребителя, а сейчас таковым является город. За последние месяцы банки либо существенно сократили выдачу ипотечных кредитов, либо вообще перестали их предоставлять. Раз банки, выдающие ипотеку, захлопнули двери перед своими клиентами, сузился круг потенциальных покупателей. Я не исключаю, что через короткое время на рынке недвижимости большая часть продаж жилья на коммерческой основе будет компенсироваться бюджетным финансированием.

– У СУ-155 и до финансового кризиса, особенно последние два—три года, почти половина новостроек приходилась на госзаказ. Будете увеличивать эту долю?

– Да, в ближайшее время планируем довести до 75–80 %.

– Московская мэрия заявила о готовности выделить $2 млрд на поддержку застройщиков. Не исключено, что теперь многие компании начнут больше строить социального жилья в ущерб коммерческому. Не пострадают ли от кризиса в большой степени те потребители, которые не подходят ни под одну социальную программу?

– Я не исключаю этого. На рынке останется небольшой объем коммерческого жилья, стоимость которого из-за дефицита резко возрастет. Кризис закончится, и мы окажемся на уровне начала 1990-х годов, когда приходилось стучаться в чиновничьи кабинеты и долго кланяться, чтобы купить квартиру.

– С 2005года московские власти предоставляли застройщикам беспроцентные кредиты из городского бюджета. В прошлом году выданные СУ-155 5 млрд руб. позволили достроить часть домов для военных в Щербинке. Почему сейчас мэрия прекратила выдавать льготные займы?

– На самом деле кредит от города нам понадобился на месяц: в ноябре нам его выдали, в декабре мы вернули все до копейки. После принятия поправок к Бюджетному кодексу РФ столичные власти лишились возможности выдавать беспроцентные кредиты. Насколько я знаю, Москва уже обратилась к федеральным властям с предложением восстановить эту практику. Если все вернется на круги своя, на бюджетное кредитование смогут рассчитывать не только застройщики жилья, но и ритейлеры, машиностроители.

– Недавно на совещании у первого вице-премьера Игоря Шувалова также обсуждались возможные антикризисные меры для строительной отрасли. Как вы считаете, они будут эффективными?

– На совещании речь шла не о решении финансовых проблем отдельно взятых компаний, а о сохранении строительной отрасли в целом. Власти разбили компании на несколько групп. В первую очередь господдержку получат застройщики жилья экономкласса, имеющие необходимую производственную базу. Власти планируют выдавать гарантии государственным банкам, которые в свою очередь будут предоставлять ипотечные кредиты по специальным программам. То есть государство гарантирует две вещи: у населения будут средства для покупки жилья, а у компаний – возможность строить и продавать квартиры по более или менее адекватным ценам. Насколько мне известно, по девелоперам, которые строят жилье бизнес-класса, будут приниматься отдельные решения. Логика властей понятна: если компании из-за финансовых проблем заморозят стройки, на страну нахлынет мощная волна обманутых вкладчиков.

– Но сотрудничество с государством сильно снизит доходность бизнеса, а московские компании привыкли к 35—50-процентной рентабельности…

– При нынешней стоимости кредитов для застройщиков (20 %) никакая истерика не поможет. Девелоперам придется смириться со снижением рентабельности и не рассчитывать на сверхприбыли.

– Европейские застройщики работают с рентабельностью 10–15 % и не жалуются.

– В таком случае мы работаем по европейским стандартам: у нас рентабельность по проектам составляет 7—10 %. Мы пополняем оборотные средства за счет увеличения объемов строительства. И тоже не жалуемся.

– Еще весной банк Зенит (организатор третьего облигационного займа СУ-155 Капитал на 3 млрд руб.) подсчитал, что к концу года долг компании может достигнуть 32 млрд руб. Прогнозы сбываются?

– Сейчас кредиты мы не берем, а только отдаем. Я надеюсь, что за счет оборотных средств до конца года мы снизим кредитную нагрузку почти в два раза. Переориентируемся на строительство за счет бюджета. До ухода в мэрию (в 2001–2005 годах господин Балакин возглавлял оперативно-распорядительное управление реализации городских программ правительства Москвы. – Ред. ) я работал без единого кредита, и компания прекрасно развивалась. Хотя в начале 2000-х годов можно было взять кредит под 6 % годовых. Конечно, по классике жанра девелоперу лучше работать на заемные средства. Но сейчас из-за нехватки денег на рынке приходится искать альтернативу. И здесь выбор небольшой: либо ориентироваться на госзаказ, либо замораживать проекты на начальной стадии.

– Вы не собираетесь замораживать свои стройки?

– Сворачивать уже заявленные проекты по строительству коммерческого жилья точно не будем. Мы к кризису подготовились и сократили издержки. Еще летом, когда стало ясно, что у застройщиков и девелоперов начнутся финансовые проблемы, СУ-155 начало подтягивать обязательства, которые были перед городом и соинвесторами. Например, в конце года откроем новое здание ГИТИСа на улице Пилюгина – это было наше обязательство перед городом по жилой застройке участка. Мы вовремя достроили горку – всесезонный горнолыжный комплекс «Снеж. ком» в Павшинской пойме. В той же Павшинской пойме, где мы построили более 1 млн кв. м жилья и социальных объектов, решили вопрос с коммунальной инфраструктурой. Очень вовремя решили вопрос с электроснабжением наших объектов в Балашихе, Чехове, Москве, Кожухове, Щербинке. Единственная проблема, которую я вижу, это наше подразделение по машиностроению. В разные периоды от 40 до 60 % производимой нами техники и конструкций направляется на наши же стройки. Есть опасения, что из-за проблем с кредитованием остановятся многие стройки, особенно в регионах. В итоге сузится круг девелоперов, закупающих производимую нами технику. Мы сейчас ищем запасные варианты: нам придется либо переориентировать некоторые сегменты нашего машиностроения на выпуск другой продукции, либо направить большую часть продукции на олимпийские стройки в Сочи.

– Что будет в секторе нерудных материалов?

– Снижение спроса на гравий и щебень, добываемые в наших карьерах, пока не ощущается. Нет проблем и с нашими заводами, производящими бетон, сборный железобетон, асфальт и отгружающими продукцию сторонним покупателям. Производимые СУ-155 нерудные материалы могут быть направлены на строительство дорог, которое тоже ведется на бюджетные деньги.

– Большую часть олимпийских объектов тоже планируется построить за счет бюджета. Не собираетесь принять участие в сочинской стройке?

– Я не исключаю, что московским компаниям поручат построить олимпийские объекты. Насколько я знаю, МонАрх уже получил поручение по строительству большого ледового дворца, где будет открытие Игр.

– Построить микрорайон Московский в Цхинвали вас тоже попросили?

– Это бюджетный заказ: Москва выделила на строительство в Цхинвали 2 млрд руб. Нам мэрия дала команду – мы пошли.

– Два года назад столичные застройщики заявляли, что невозможно снизить цены из-за дорогих стройматериалов. С мая этого года цемент подешевел почти на треть. Что будет с ценами?

– При строительстве на долю цемента приходится 3–5 % затрат. Да, цемент подешевел на 30 %, но при этом себестоимость сократилась незначительно, всего на 1–1,5 %. Если в ближайшее время, допустим, на те же 30 % упадут цены на металлоконструкции, себестоимость снизится еще примерно на 5–7 %. Но есть более существенные расходы, которые пока не снижаются. Я говорю о подключении построенных домов ко всем инженерным сетям.

– Тем не менее продажи на первичном рынке практически прекратились, и девелоперы уже начинают задумываться о снижении цен.

– То, что цены на жилую недвижимость могут упасть до уровня 1990-х годов, миф. Если бы мне даже захотелось снизить цены, я не смог бы это сделать. Представьте себе: я продал вам в строящемся доме квартиру, условно говоря, за $100 тыс. Завтра в этом же доме я начинаю продавать квартиры уже за $50 тыс. Вы что делаете? Расторгаете со мной предыдущий договор и заключаете другой, уже по новой цене. А у меня нет денег, чтобы компенсировать вам оставшиеся $50 тыс. Все средства, которые я получил от соинвесторов, вложены в стройку. Пойти в банк и просить дорогой кредит тоже не могу, это во времена достаточной ликвидности потенциальные кредиторы выстраивались в очередь к застройщикам. Я с удивлением воспринял сообщение компании ЛЭК о снижении на 15 % стоимости квадрата в новостройках Петербурга. С одной стороны, я их понимаю: сейчас объемы продаж в новостройках снижаются. Но с другой – девелопер рискует завтра остаться без оборотных средств. Многие столичные компании проходили это в 1998 году, когда кризис подтолкнул к снижению цен. Кто из них выжил, можно пересчитать по пальцам. Очень сомнительно, что цены на московское жилье упадут до 30 %, как сейчас прогнозируют.

– Приведет ли кризис на финансовых рынках к консолидации строительной отрасли?

– Отсев обязательно произойдет. С рынка уйдут непрофессиональные девелоперы, которые инвестировали в строительство двух—трех объектов. На самом деле пресса демонизирует нынешний кризис. Представьте себе самый пессимистичный сценарий: неподготовленные люди, начитавшись газет и не разобравшись в ситуации, начнут доставать депозиты из банков. Мы уже преодолевали банковский кризис доверия в 2004 году, толчком к которому по большей части послужила паника. Приведу простой пример. Моя знакомая, живущая десять лет в США, спрашивает у нас: что происходит в России? Американские газеты пишут, что в стране уже начался дефолт. «Нет никакого дефолта. Это у вас финансовый и ипотечный кризис», – говорю я ей. «С чего вы это взяли?» – теперь она удивляется. Откройте любую российскую газету или включите телеканал: каждый день вы получите свою порцию информации о кризисе в нашей стране. В то время как американцы о своих проблемах практически ничего не знают.

– В отчетности компании за прошлый год говорилось о планах довести долю региональных проектов до 43 %. Это до сих пор актуально?

– В этом году мы должны построить около 1,5 млн кв. м, из них только 300 тыс. кв. м в регионах. До конца года в Петербурге мы построим около 100 тыс. кв. м, в будущем году – 250 тыс. кв. м. Увеличиваем объемы строительства в Нижнем Новгороде, Калуге, Туле. Это позволит нам в 2009 году довести наши объемы до 2 млн кв. м.

– Ваша компания три года подряд активно скупала производственные мощности в Москве и регионах. Будете покупать новые активы?

– Да мы и сами умеем строить заводы. Может, с точки зрения экономики создавать с нуля производственные мощности и невыгодно, но меня интересует сам процесс. Впрочем, если что-то появится на рынке интересное с точки зрения цены, будем покупать и действующие производства.

Михаил Дмитриевич Балакин родился 20 апреля 1961 года в Серпухове. Окончил Московский инженерно-строительный институт им. В. В. Куйбышева по специальности «инженер-строитель». После вуза прошел в тресте Мосфундаментстрой-1 путь от мастера до главного инженера. С 1993 по 2001 год – генеральный директор ЗАО СУ-155. В 2000–2005 годах – начальник оперативно-распорядительного управления реализации городских программ (Комплекс архитектуры, строительства и реконструкции Москвы), отвечал за строительство муниципальных объектов и реконструкцию ветхого жилого фонда. Под его руководством были возведены Дом музыки на Красных Холмах, новая сцена Большого театра, искусственный горнолыжный склон в Новопеределкине, библиотека МГУ. В январе 2005 года вернулся к оперативному управлению ГК СУ-155. Входит в «золотую сотню» Fоrbеs-2008 (34-е место с состоянием $4 млрд). Увлекается горными лыжами, коллекционирует вина. Женат, воспитывает дочь.

Владимир Якунин, глава ОАО РЖД: «Либеральный капитализм в России заканчивается».

– Когда вы поняли, что будет финансовый кризис?

– Полтора года назад. Не придумываю. Я помню свой первый разговор с альтернативным американским экономистом, профессором Линдоном Ларошем. Он использует нетривиальные алгоритмы оценки экономического состояния и перспектив. И он сказал: «Владимир, я могу вам уверенно сказать, что экономический кризис уже имеет место». Он подчеркивал, что основанием для кризиса является превращение экономики, и прежде всего финансов, в виртуальную экономику и виртуальные финансы. Из всего денежного оборота, который сегодня в мире происходит, по его мнению, только до 15 % бумажных денег обеспечены реальными ценностями – промышленным производством, полезными ископаемыми и так далее. Мне кажется, сейчас мы наблюдаем как раз справедливость этой формулы. Летом я тему кризиса обсуждал и с другими экономистами, со своими друзьями в правительстве, поэтому сам кризис не стал неожиданным. Но я же не профессиональный финансист. Если кризис был виден и очевиден мне, то должен был быть виден и очевиден людям, которые занимаются управлением финансами.

– В какой момент начался кризис для ОАО РЖД?

– Мы почувствовали его, когда начали выпуск евробондов. В первых числах сентября совет директоров ОАО РЖД одобрил программу бондов на $7 млрд, в этом году мы собирались разместить $1–2 млрд. К середине сентября подготовили все документы, должны были начать rоаd shоw. Мы обсуждали программу с 2007 года, и все шло хорошо. Но грянул обвал в США, и откровенный разговор с западными банкирами показал, что они считают необходимым подождать.

– То есть остановить подготовку размещения?

– Да. А это означает, что рынок дешевых западных заимствований накрылся, не только для ОАО РЖД – для всех. Я разговаривал со своими коллегами, российскими и западными бизнесменами, у всех одно и то же. Ряд крупных банков вообще опустошили все корреспондентские счета, переведя деньги в центробанки своих стран. Российские банки сегодня соглашаются давать деньги в лучшем случае на год под 14–15 %.

– Есть ли проблемы с обслуживанием уже привлеченных кредитов?

– У нас пока нет проблем с текущей ликвидностью. Долг ОАО РЖДна начало года составлял 172 млрд руб., из них около 90 млрд руб. – по лизинговым платежам, остальное – по кредитам и займам. В этом году мы планировали занять еще 159 млрд руб., а погасить – 29 млрд руб. В результате долг на конец года должен был вырасти до 300 млрд. Но все равно у нас соотношение долга к ЕВIТDА составляет всего 1,1. Для сравнения: для мировых инфраструктурных компаний нормальный уровень этого коэффициента составляет 3–4. Кстати, нас многие критиковали за то, что летом мы якобы дорого разместили облигации (трехлетние на 20 млрд руб. – Ред.) – под 8,5 %, дав премию к рынку около 0,4 %. Однако мы понимали, куда разворачивается ситуация на финансовом рынке, и теперь уже очевидно, что это было весьма удачное размещение.

– Вы тоже рассматриваете вариант сокращения расходов и инвестиций?

– Я был бы сумасшедшим, если бы, зная о предстоящем кризисе, не дал соответствующих установок своим финансовым менеджерам.

– Каким будет сокращение?

– До конца года мы собирались занять еще 59 млрд руб. Этих денег нам никто на блюдечке с голубой каемочкой, естественно, не принесет. Более того, предвижу, что мы услышим голоса о необходимости срочного снижения железнодорожных тарифов. Учитывая общую финансовую ситуацию, мы вынужденно притормозим некоторые новые проекты, связанные с крупными инвестициями. Придется приостановить и некоторые проекты по интеграции российских железных дорог с западноевропейскими. В целом, по предварительным оценкам, сокращение инвестпрограммы на 2009 и 2010 годы составит 100–110 млрд руб. в год, то есть 10–15 %.

– Кризис может затронуть ваш действующий бизнес?

– У нас запас прочности очень серьезный. Не могу сказать, что нам все равно. Конечно, возникнут определенные сложности, придется перебрасывать деньги на наиболее необходимые направления расходов. Это, безусловно, скажется на бизнесе компании. Очень многое зависит от того, что будет происходить в России. Это и решения властей, и поведение бизнеса и банков. Конечно, далеко не все увлекались спекулятивными сделками или скупкой ипотечных бумаг США, но цепочка идет по всей финансовой системе.

– Насколько, на ваш взгляд, может помочь рынку вливание средств государством?

– Я никогда не советую в той области, в которой не считаю себя профессионалом, но есть вещи, которые мне очевидны как бизнесмену. Если принимаются, например, решения о поддержке банковской системы, то эти решения должны быть адресными. Мне кажется, что заявления типа «всем поможем» – это приблизительно тот же подход, который существовал во времена Советского Союза, когда диагноз «рак» не произносился. Человеку говорили все что угодно, но только не «рак». Потому что считалось, что его нельзя так напрягать. Мне кажется, что не надо бояться объективной оценки ситуации. Народ у нас устойчивый, он уже многое в своей жизни повидал, его едва ли можно чем испугать… Ну, в крайнем случае избавимся от слабонервных финансистов. Мне кажется, надо выделить средства прежде всего для поддержки тех финансовых институтов, которые располагают собственным капиталом, не дутым, а реально сформированным, у которых есть за что бороться. Если у них в собственности или в залоге находятся интересные активы – месторождения, например.

– Как это может быть реализовано практически?

– Может быть, имеет смысл создать специальное государственное агентство. Оно будет поддерживать банки, у которых есть интересные активы, забирая эти активы в обеспечение денег, которые выдаст государство. Чтобы в случае негативного развития ситуации мы, помимо банка (это же что: дом, компьютер, люди и некоторое количество денег в хранилище – просто институт), сохранили государственные активы. Государственные в смысле принадлежности к России вообще. Нельзя допускать, чтобы эти активы уходили чужому дяде. Собирать их нужно.

Что произошло? Деньги вкинули в государственные банки, чтобы они их распределяли уже сами. В результате спасают не экономику и финансовую систему России, а личные счета. А помощь надо оказывать тем, кто на своих плечах сможет вынести экономику, не дать ей серьезно провалиться. Это реально работающие компании, реально работающие финансовые институты. Мне представляется, что у нас должен быть реестр внешних долгов. Финансовые власти России должны понимать не просто кто находится в опасной зоне, а что у него за душой. Если это спекулятивный институт, ну и пускай накрывается. А если серьезный банк, который поддерживает огромное количество предприятий, может быть, целые отрасли, то, наверное, в первую очередь они должны получить соответствующую государственную поддержку.

– Это похоже на текущие действия властей США.

– Может быть. Но я не являюсь большим почитателем американских талантов, потому что все, что мы сегодня переживаем, как раз и родилось там. Они сейчас заставляют весь мир платить за свои «шалости».

– У нас тоже грядет национализация?

– Мы еще не так далеко отошли от полной национализации, которая была в СССР, поэтому говорить об обратной национализации, наверное, не пристало. Но то, что касается помощи, которую сейчас государство оказывает финансовой системе, – это вмешательство в экономические отношения. Мы против этого разве будем возражать? Не будем, потому что без этого вообще не удержать финансы страны от дальнейшего кризиса. Это правильно. Но не либерально.

– То есть либеральный капитализм в России заканчивается?

– Я об этом говорил еще год назад. Когда Фрэнсис Фукуяма опубликовал свою известную работу о конце истории, я сказал, что речь идет о конце неолиберальной теории. Пропагандировавшийся в рамках неолиберальной экономической теории тезис о том, что государство должно выйти из всякого управления экономическим развитием, близко к нему не подходить и выполнять только функции института, который, создав определенную законодательную базу, выполняет ограниченные функции относительно социально-экономического развития, красиво смотрелся только для благополучных стран, которые эксплуатировали ресурсы других. И у нас были громогласные заявления, что не надо государству вмешиваться в экономику, рынок все сам рассудит. Мы видим пример США– апологета этой теории. Там сейчас происходит, по сути дела, национализация. Как это соотносится с неолиберальной теорией? Да никак. Именно поэтому я говорю, что данной теории конец.

– А вы понимаете, к чему все это может привести?

– К формированию новой экономической парадигмы. Начнем всем миром, я имею в виду действительно всем миром, строить и воплощать новую экономическую теорию. Надеюсь, наконец-то поймем, что нельзя жить на финансовых суррогатах, нельзя, чтобы весь мир жил на одной валюте, ничем не обеспеченной, которая называется доллар. И то, что президент Дмитрий Медведев произнес относительно возможности создания финансового центра в России и использования национальной валюты как расчетной, – не выдумки, это реально обсуждается. Например, с крупными арабскими финансистами. Это, я считаю, рождение нового финансового мира.

– Вам кажется, что существенное усиление роли государства в экономике неизбежно?

– Я бы не так сказал. Я против постоянного усиления роли государства в экономике. То усиление, которое мы наблюдали в последнее время, оно скорее от ощущения беды, чем от необходимости. Многочисленные реформы идут одновременно, значит, есть жалобы населения и бизнеса. Механизмы не отработаны, и вот государство начинает вмешиваться в такие вопросы, как, например, подготовка ЖКХ и энергетики к зиме. Это не усиление, как и подготовка программы социально-экономического развития страны. Это вмешательство государства в экономику, но оно неизбежно, особенно в развивающемся рынке. Как в такой огромной стране можно все отдать стихии?

– Может ли национализация быть эффективной?

– Иногда она просто необходима. В Великобритании национализировали угольную промышленность, когда там произошел системный кризис. Реально планировалась национализация железнодорожного транспорта, когда после приватизации в нем начались серьезные проблемы. Или нынешние действия американских финансовых властей. Они уже не задумываются, как это соотносится с либеральной теорией. Надо спасаться.

– Насколько кризис может фундаментально понизить стоимость ОАО РЖД и других компаний?

– Учитывая ограничение инвестиций, произойдет определенное сокращение стоимости. Оно не может быть драматическим, но до поры до времени. Если в экономике произойдет стагнация, это с неизбежностью скажется и на нас: мы будем меньше возить, меньше зарабатывать. Мы ожидаем, что заявленные цели компании на следующий год могут оказаться под вопросом. Я имею в виду, прежде всего, перевозки.

Наш бизнес на 86 % коррелирует с динамикой ВВП страны и на 96 % – с объемом промышленного производства. А крупные бизнесмены однозначно говорят, что не будут инвестировать в новые проекты, включая строительные. Это значит, что снизится объем перевозок строительных грузов. И достаточно резко, я думаю. Что касается, скажем, перевозки угля, пока такой опасности мы не видим. Электростанции надо топить, контракты подписаны, все оплачено. Важно, как будут развиваться крупные инвестиционные проекты Китая и Индии, которые и диктовали рост цен на металлы, во многом – на нефть. Китайцы, например, говорят, что у них достаточно благополучная ситуация и они не будут подвержены резкому обвалу из-за кризиса. Про индийцев сказать не могу – не разговаривал.

– Как долго мы будем чувствовать последствия кризиса?

– Долго. Полагаю, что следующий год еще.

– А в остром режиме он кончился или нет?

– Думаю, что нет.

– Что еще может произойти?

– Дальнейший обвал американского финансового рынка.

– И что тогда будет?

– Тогда схлопнется вообще вся финансовая система, которая существует в мире. Каждый, как куркуль в домике, в своем национальном банке затаится.

– Что еще может государство сделать в такой ситуации?

– Рискую показаться парадоксальным, но считаю, что фактором стабилизации могут стать финансовые вложения в крупные перспективные проекты, в том числе инфраструктурные, которые создадут реальную стоимость и дадут бизнесу работу. В кризисе существует два варианта поведения: затаиться и экономить либо пойти на расходы, чтобы выиграть стратегическую инициативу. Я не говорю, что не надо экономить. Я говорю, что есть вещи, которые не следует останавливать.

Владимир Иванович Якунин родился 30 июня 1948 года во Владимирской области. В 1972 году, окончив Ленинградский механический институт, поступил на работу в Институт прикладной химии. Служил в армии. С 1977 года трудился в Комитете СССР по внешнеэкономическим связям. В 1982–1985 годах возглавлял иностранный отдел Физико-технического института имени Иоффе. С 1985 года – на дипломатической службе, был секретарем постпредства при ООН. По возвращении в Россию в 1991 году занялся бизнесом, возглавлял Международный центр делового сотрудничества в Санкт-Петербурге. С 1997 года – начальник Северо-Западной окружной инспекции главного контрольного управления президента. С октября 2000 года – заместитель министра транспорта, с февраля 2002 года – первый заместитель министра путей сообщения. 24 октября 2003 года назначен первым вице-президентом, 14 июня 2005 года – президентом ОАО РЖД. Имеет ряд государственных наград, в том числе орден Почета и «За заслуги перед Отечеством» I степени, медаль «За боевые заслуги». Возглавляет попечительские советы Центра национальной славы и Фонда Андрея Первозванного.

Сергей Воробьев, управляющий партнер и председатель совета директоров компании Wаrd Ноwеll: «Всплеск безработицы будет обязательно».

– Сейчас аналитики пугают новой Великой депрессией. По вашему мнению, будут ли люди работать за тарелку супа?

– Это слишком мрачно. Всплеск безработицы будет обязательно, потому что будут останавливаться компании. Наиболее сильно кризис пока ударил по строительству, металлургии и финансовому сектору. Но всплеск и устойчивый рост – это разные вещи. Рано или поздно цены на металл установятся, пойдут какие-то сделки, возобновится строительство – простой прекратится. Что касается высокопрофессиональных кадров, то до кризиса их явно не хватало. Докризисный кадровый голод наконец-то может быть удовлетворен. Сейчас в связи с сокращениями положение просто придет в равновесие. Другой вопрос – следует ожидать глобального падения доходов? Это точно произойдет. Но если это будет сопровождаться снижением цен, то ситуация вернется к уровню 1999 года. Пока все организовано достаточно справедливо. Кризис бьет по богатым очень сильно, а до бедных он пока не докатился. Но никакой фатальной безработицы быть не должно. Для этого нет повода. Потому что в стране есть чем заниматься, а в Библии не написано, сколько должно быть банкиров и журналистов. Есть, в конце концов, поля, дороги, коммунальное хозяйство, ждущая тружеников плохая инфраструктура.

– Когда следует ожидать всплеска безработицы?

– Это сложный вопрос. Я бывший физик и могу сказать, что в физике нет ничего точного. Чтобы решить какую-то задачу, вам нужно поставить условия, границы, которые вы придумываете себе сами. Но сейчас вы не видите границ кризиса. Все началось с финансового кризиса, который перешел на экономику, а дальше может перейти в социально-политический. Соответственно, для того, чтобы уравнение решалось, нужно найти «дно» и не ошибиться в граничных условиях. Наиболее острой ситуация может быть в случае затяжного поиска «дна» или крупной ошибки в постановке задач. В этом случае система пойдет вразнос.

– Насколько изменилось соотношение количества резюме к количеству вакансий в вашей компании?

– Понятно, что резюме стало больше, активных проектов стало меньше. При этом менеджеров физически больше не стало, но их достижимость увеличилась раза в полтора—два. С ними теперь проще разговаривать. Но есть некая пауза, и это самое неприятное, потому что мало сделок. С нашим рынком происходит то же самое, что с рынком недвижимости. Продавцы еще не хотят продавать жилье по низким ценам, а покупатели не хотят покупать в расчете, что цены упадут. Получается, что цены есть, а сделок нет.

– Сколько проектов открыто сейчас по сравнению с десятью месяцами прошлого года?

– Столько же. Потому что рынок бурно рос. Вот по сравнению с летом на 20–30 % меньше, потому что есть пауза. В 10–15 % случаев есть отмена, еще в 10–15 % случаев есть сомнения, нужно ли нанимать или менять место работы сейчас. Люди напуганы и не стремятся переходить неизвестно куда, если на существующем месте в целом неплохо. И «тонущих кораблей» сейчас никто не покидает. Потому что им потом не простят.

– Сокращая сотрудников, компании закладываются на худшее и перестраховываются? Или это следствие уже происшедших проблем в экономике?

– Если у вас рабочая сила составляет большой процент себестоимости, сокращать надо, и ничего в текущей ситуации не поделаешь. У финансовых институтов рабочая сила составляет до 50 % себестоимости, так что они начали заниматься этим первыми. В производстве процент затрат на рабочую силу не очень большой, но есть определенный процент неквалифицированной рабочей силы, на которой тоже справедливо сэкономить. Нужно понять, что, если обременять сейчас предприятия большим количеством социальных и человеческих обязательств, им будет очень тяжело. Они просто не выживут, и рабочих мест у них вообще не останется. Соответственно, избавляться от непосильного груза надо. Конечно, они делают все, чтобы основной костяк сохранить, и увольняют наименее квалифицированных сотрудников. Но это и так нужно было делать, халява портит рынок. Безусловно, усилится конкуренция, и это принесет очищающий эффект. Если вас уже уволили – нужно выпить водки, взять ноги в руки и идти применять себя в другом месте.

– Вы тоже сокращаете сотрудников?

– С теми, кто демонстрировал сомнительную эффективность или не «добавлял» команде, а в мирных условиях просто руки до них не доходили, пришлось расстаться. Всем остальным напомнили: как будут вести себя цены на рынке, мы не знаем. А с ценой проще всего бороться, управляя себестоимостью, то есть повышая производительность и качество.

– Работы у вас прибавилось?

– Хаоса прибавилось. В каких-то секторах работы становится больше. Например, в IТ, агробизнесе, обеспечении здоровья.

– Изменилась ли стоимость услуг вашей компании?

– Она привязана к доходам кандидатов. Следовательно, разумно опустится.

– Каким будет процент безработных топ-менеджеров именно в финансовой сфере на конец года?

– Чего вы так беспокоитесь за банкиров? Их не жалко. Жалеть нужно тех, кому нужна помощь. А банкиры – они в среднем обеспеченные люди и работали в рисковом бизнесе. Еще Джек Уэлш задавался вопросом, неужели они в десять раз умнее нас, если зарабатывают в десять раз больше? Ничего не случится, если они какое-то время побудут безработными. Может быть, найдут себя в управлении общественным питанием. В Америке сейчас так и происходит, и никто не переживает. Ситуация с банкирами повторяется аналогично 1998 году. Когда их выбили из финансового сектора, они пошли в реальный. Они пошли заниматься внутренними инвестициями, то есть приносить конкретную пользу. И это очень хорошо, потому что в среднем люди они очень умные. Невозможно иметь в стране такое количество людей, которые занимаются тем, что распределяют заработанное другими. Пусть идут в госуправление – там вообще конь не валялся, а зарплаты уже нормальные. Пусть идут в малый и средний бизнес, который не мог себе раньше позволить квалифицированных финансистов. Эту тенденцию мы уже сейчас видим. Приходят люди из госорганов или среднего бизнеса и нанимают команду мечты, которая раньше была им не по карману. Возвращаются те работодатели, которые были слишком консервативными для того, чтобы нанимать людей по несусветной цене. Они не брали их из принципа. Сейчас спрос и предложение придут в соответствие. Фатальной безработицы не будет. И банкиры ничего, держатся, с небоскребов пока не прыгают.

– А вы думаете, еще будут прыгать?

– Я в 2001 году был на стажировке в США, как раз когда там все рушилось. И тоже спрашивал: ну где же эти прыжки, о которых нам всегда рассказывали? Коллеги отвечали: Серега, ты не понимаешь, пирог был настолько большим, что даже когда он съежился, маленькой крошки все равно достаточно, чтобы не прыгать. Так что, может, и не будут. Люди сильные, справятся.

– От каких специалистов компании избавляются в первую очередь?

– От невостребованных рынком подразделений – полностью, а также от хомячьей породы, которая забыла смысл своего существования. От тех, кому была интересна только польза для себя. И это очень сильно пойдет на укрепление рынка.

– Можно ли говорить о том, что компании приостановили прием сотрудников?

– Нельзя. В недвижимости и некоторых финансовых институтах действительно все замерло. Но если компании нужно искать новые возможности на рынке или она обнаружила у себя вопиющую неэффективность, для этого все равно нужны новые люди, которые будут все жестко организовывать. Потому что старые расслабились и подзаелись. У меня дядя хирург. Я к нему побаиваюсь со своими болячками обращаться, потому он чуть что – сразу резать. Он знает, если вовремя не отрезать, сгниет весь организм. Так вот сейчас появляется спрос на тех, кто заставит организм работать, минимально, но точно отрезая.

– Где например?

– Появляются новые проекты по поиску менеджеров на закрытие, на консервацию. Хотя их пока не так много. Кому-то сейчас будут доставаться активы должников, значит, будет нужда в тех, кто будет помогать эти завалы разгребать. Появятся просто новые формы деятельности. IТ-сектор сейчас очень нуждается в специалистах. За исключением большой системной интеграции, по которой сейчас отказы. Естественно, в этой ситуации возрастает спрос на юристов, на финансистов, которые могут разгрести завалы, на тех, кто может провести оптимизацию, в том числе и в отношениях с работниками. Тех, кто может преобразовать зарплатные и бонусные схемы, потому что это неизбежно. На наши банки сейчас навалится огромное количество залогов – они станут крупными собственниками. И что они с этим будут делать? Туда нужно будет брать новых управляющих. А если государство сейчас получит огромное количество банкротов, где найти такое количество конкурсных управляющих?

– Таких специалистов достаточно?

– Их и было немного. Но сейчас, скорее всего, хватит, потому что как раз способные к жестким условиям банкиры и понадобятся; так было и в 1998–2000 годах.

– Насколько изменились ожидания соискателей и работодателей?

– Сегодня рынок «продавца» (работника) трансформировался в рынок «покупателя» (работодателя), и у последнего нет больше необходимости ввязываться в бесконечную «гонку зарплат», которая наблюдалась на рынке последние три года. Сейчас у нас есть большой вал вопрошающих менеджеров, которые спрашивают, что им делать. Еще немного кокетничают. Есть пока ментальное желание держаться за предыдущие цены, которые, в общем, уже никого не волнуют. В плане зарплатных ожиданий ценника пока нет. Новый ценник будет на уровне 2004–2005 годов, до бума фондового и нефтяного рынков. Тогда были нормальные европейские цены. Зарплата директоров от $150 тыс. до $500 тыс. в год считалась достойной, полная компенсация от $500 тыс. до $1 млн считалась замечательной, и были единицы, которые могли себе позволить зарабатывать более $1 млн. Вот так теперь и будет; и это справедливо. Если ты делаешь что-то такое уникальное для своих акционеров и компании, что они готовы с тобой поделиться – они поделятся. В среднем, ценник по топ-менеджерам от нынешнего уровня снизится в полтора—два раза. Есть места, где людям и так не переплачивали, потому что они не обеспечивали европейского уровня производительности за те деньги, которые хотели. Приглашали иностранцев…

– Привлекательность нашего рынка для иностранцев снизилась?

– Они нас боятся, мы им непонятны, потому что то любим, то не любим; то ли пузырь, то ли гавань. Раньше их было много, потому что здесь было ощущение Эльдорадо. Хотя могу рассказать историю. На прошлой неделе встречался с нашим бывшим американским партнером, который работал с нами в голодном Петербурге в 1990 году. Он закончил тогда университет в Америке, узнал, что есть такая интересная страна Россия, и приехал за свои деньги. Потом он поработал в Европе, в Канаде и вот опять приехал к нам искать работу. Я ему говорю: «Алан, ты чего? Зачем тебе это надо?» Отвечает: «А что? У вас есть шанс выбраться быстрее всех». Он помнит, как мы бегали в начале 90-х, когда казалось, что хуже уже не будет. В Америке же, говорит, подзабыли, что на все нужно зарабатывать самостоятельно. Финансовая система была построена так, что сам ты уже вкладывать практически ничего не должен. Так что у них будет ментальная проблема. Вообще, без иностранцев мы не обойдемся, есть сферы, где мы еще слабы. Например, в инфраструктуре, технологиях или футболе. Но в финансистах у нас нужды, наверное, уже не будет.

– А наличие у соискателей западного бизнес-образования сейчас играет большую роль? Или имеет большее значение опыт работы в кризисных условиях?

– Иностранное образование просто более конкурентоспособное. Оно учит лучше приносить пользу и управлять свободными людьми, поэтому оно котируется. А кризисный опыт или опыт управления изменениями, умение держать удар и первым находить решение будут определяющими.

– Ожидается ли перетекание рабочей силы из регионов в столицу и наоборот?

– Мобильность – ключевое качество в рынке! Всегда и особенно в кризис. Адекватно ситуации новые «сильные» приедут покорять Москву, неконкурентоспособные – уедут.

– К вам приходили люди, уволенные за нарушения в деятельности, которые привели к кризисным последствиям? Например, из проблемных банков?

– Приходили, но пока в общей массе. Здесь пока ответный спрос невелик, так что мы эту ситуацию еще не разгребали. Вину никто из них пока на себя не брал. Да и туман еще не рассеялся, чтобы утверждать, кто конкретно виновен в провале. Компании же работают.

– Готовы ли менеджеры, которые приходили к вам в последние два месяца, рассматривать предложения с понижением должности?

– Готовы рассматривать предложения без потери чести и достоинства. Прежде всего их интересует роль, которую они будут играть на новой работе, и проекты, которыми они будут заниматься. Например, если предправления маленького банка займет должность руководителя департамента крупного банка, это ведь не понижение.

– Действуют ли сейчас договоренности при приеме на работу о бонусных программах, опционах?

– Действуют адекватно ситуации в компании. Если компании непонятно, что там впереди, договориться об опционных программах будет сложно.

– Известны ли вам случаи сокращения расходов компаний на социальные пакеты и другие сопроводительные расходы на персонал?

– Известно. Там, где кризис уже ударил, сокращают. Или там, где они были раздуты непомерно, как у сотрудников ВР.

– Какие экономические последствия спровоцирует нынешний кризис при учете, что еще не все почувствовали, что он есть? Ведь в этом кризисе еще не было 19 августа 1998 года, когда все проснулись в другой стране. И сколько еще будет продолжаться эта ситуация?

– Поиски «дна» не займут больше года. Дальше начнутся действия. Худший сценарий – безоговорочное торжество вертикали власти со всеми вытекающими последствиями: монополизацией, воровством, уравниловкой, тотальным регулированием и, как следствие, деградация с последующим «взрывом». Лучший выход – рост производительности труда, эффективности управления и, как следствие, конкурентоспособности. Вход в vаluе аddеd есоnоmу (экономика добавленной ценности). Вышибание «пробки» негибкости, медлительности и коррупции путем сноса горлышка «бутылки» сырьевой и статусной ренты. То есть выход на взаимодействие горизонтально-вертикальных связей – переход к «диагонали управления».

Сергей Ильич Воробьев родился 19 сентября 1964 года в Ленинграде. В 1987 году окончил Ленинградский политехнический институт (ныне – Санкт-Петербургский технический университет) по специальности «инженер-радиофизик». В 1997 году окончил российско-французскую Совместную школу делового администрирования и французскую бизнес-школу INSЕАD, в 2001-м – бизнес-школу Еisеnhоwеr Fеllоwshiр в США. В 1990 году основал Балтийскую консультативную фирму (кадровый консалтинг) и стал ее гендиректором. В 1993 году переехал в Москву и выступил одним из основателей Wаrd Ноwеll Intеrnаtiоnаl. В 1998 году вошел в рейтинг Тhе Glоbаl 200 Ехесutivе Rесruitеrs, включающий 200 лучших специалистов по подбору высших менеджеров в мире. Является сопредседателем Клуба 2015 – ассоциации ведущих российских предпринимателей и менеджеров, членом совета директоров Института национального проекта, попечительского совета Российской экономической школы, членом Yоung Рrеsidеnt Оrgаnizаtiоn (международной организации бизнес-лидеров). Советник ряда ведущих российских компаний. Женат. Увлекается рыбалкой, теннисом, интеллектуальными играми.

Борис Федоров, экс-министр финансов РФ, совладелец UFG: «Все хотят быстро сорвать банк».

– В чем отличие нынешнего финансового кризиса от предыдущих падений фондового рынка, например в 1998 году?

– Для России разница колоссальная. Кризис 1998 года был результатом прежде всего недальновидной экономической политики властей. У нас тогда был абсолютно непосильный внутренний государственный долг, ГКО размещались по сумасшедшим ставкам, были большие проблемы с внешним долгом. Ну и, естественно, была совсем другая конъюнктура на сырьевых рынках. Сегодня у России нет ни внутреннего долга, ни внешнего. Курс рубля искусственно никто не поддерживает. Есть огромные золотовалютные резервы. И наконец, цены на нефть и газ высокие. Покажите мне хоть одного экономиста, кто бы уверенно сказал, что они упадут до $8 за баррель, как это было в мае 1998 года! Нынешний кризис пришел с Запада, и одним из главных его проявлений стал тотальный передел мирового финансового рынка. Традиционного банковского мира больше нет.

– Все так фатально?

– Lеhmаn Вrоthеrs, Меrrill Lуnсh или Моrgаn Stаnlеу несут невероятные убытки, вынуждены искать партнеров, продавать свои акции суверенным фондам, а то и полностью продаваться – такого не было никогда. Я прекрасно помню кризис 1987 года. Рынок падал, но не так же. И причина в том, что люди слишком долго торговали воздухом – производными инструментами второй, третьей, восьмой степени… Торговали и еще получали за это премию. Это же не может вечно продолжаться! Мы живем во времена, когда получение бонуса в конце года – самое важное событие для банкира. И ради этого можно сделать что угодно. Менеджеры так много (и чрезмерно) зарабатывают, что это уже обсуждается в конгрессе США! А долгосрочная стратегия развития бизнеса никого не интересует. Все хотят быстро сорвать банк. Я понял, что происходит что-то не то, когда увидел в солидных газетах и журналах объявления: приглашаем розничных клиентов играть на Fоrех, и, что самое интересное, им даже «плечо» дают. Это какой-то сумасшедший дом.

– На Западе или в России?

– У нас, в России. На Западе такого не увидишь. Чрезвычайно опасно, когда клиента подвешивают на крючок левериджа (дают кредитное «плечо»). Это же очень просто: купил акций на $100, вложив своих, ну, скажем, $20, а $80 – это кредит. А стоимость купленного пакета упала до $50. Чтобы вернуть долг, клиент продает бумаги с убытком и еще остается должен. Сейчас короткие позиции у нас запретили, но о последствиях надо было раньше думать. На Западе давно обсуждается, что финансисты с этим инструментом перегнули палку. Конечно, некоторые банки заигрались. Особенно те, кто строил свою стратегию на получении дешевых денег на Западе, которые потом дорого отдавали местной клиентуре. Из банков, может, только 3 % могли занимать на Западе. Они-то и пострадали в первую очередь. Сегодня многие мелкие и средние банки находятся в лучшем финансовом положении, чем самые крупные.

– Как вы оцениваете меры, принятые Минфином и ЦБ по выводу из кризиса банковского сектора?

– В принципе все делается правильно. Может быть, не стоило закрывать рынок так надолго: он бы «отскочил» раньше. Но то, что добавили ликвидности в банковскую систему, – это абсолютно правильно. Однако у правительства в запасе есть еще целый ряд антикризисных мер. Например, в случае необходимости можно инвестировать на фондовый рынок часть Пенсионного фонда и других резервных фондов. И еще у меня есть вопросы к стратегии Минфина по управлению резервными фондами государства. Вкладывать эти средства исключительно в инструменты американского казначейства – по меньшей мере недальновидно. У меня как экономиста нет объяснений, почему это происходит именно так. Золотовалютные резервы – да, они традиционно во всем мире хранятся в иностранных активах. А если взять суверенные фонды от Норвегии до Австралии, не говоря уже об арабах или Сингапуре, часть этих средств вкладывается в акции ключевых компаний своих стран. И ничего здесь опасного нет. В конечном итоге, если вложить эти средства в акции Газпрома или Сбербанка, риск меньше, а потенциальный доход выше. Что, у Газпрома стало меньше газа, что ли? Или у Сбербанка какие-то серьезные проблемы? Да нет там проблем, идут нормальные процессы реформирования в лучшую сторону. И сегодня эти акции настолько дешевые, что все, у кого есть деньги, бросились их покупать. Думаю, скоро станет ясно, что, несмотря ни на что, Россия – это островок стабильности в мире глобального хаоса.

Хотя у нас многие вещи специфически проходят. Так ведь в каждой стране своя специфика. Вот в ЕС сейчас обсуждают запрет на приготовление утки по-пекински, потому что при этом слишком много потребляется энергии. Кто-то запрещает охоту на лис. Бред! Дури хватает во всем мире. В России система не такая либеральная, как, может быть, и мне бы хотелось, но экономика у нас здоровая, она развивается, никто ничего не национализирует. Если бизнесмены не вмешиваются в политику, никто их не трогает. Как бывший чиновник могу сказать, что постоянный поиск заговоров в России – бред. Сейчас пошли слухи, что некие силы в России специально обвалили рынок, чтобы дешево скупить какие-то компании. Ну это ж глупость!

Нужно признать, что российская экономика сегодня гораздо более здоровая, чем большинство экономик развитых стран. Оттого, что на Западе рецессия, наш экспорт не уполовинится, ведь мы продаем не телевизоры и Мерседесы, а сырье. А немцы зимой все равно будут топить свои дома. Кроме того, мир сегодня более развит, есть много стран, которые раньше энергию не покупали, а сегодня покупают и готовы наращивать объемы. Поэтому, с моей точки зрения, мы гораздо больше других стран изолированы от негативных последствий мирового кризиса. Экономический рост продолжится, наличные деньги за счет продажи ресурсов все равно в страну идут.

– А проблема инфляции? Ведь ряд антикризисных мер, предложенных Минфином и ЦБ, например снижениеразмера отчислений в фонд обязательного резервирования (ФОР), приведет к ее росту.

– В данном случае такая мера, на мой взгляд, является вполне оправданной. Другой вопрос, знают ли в ЦБ, насколько надо снижать ФОР, когда, нужно ли его через месяц повысить? Это то, что по-английски называется finе tuning – отточенность экономической и финансовой политики. Этим инструментарием ведь надо постоянно пользоваться. А у нас сначала паника на рынке, а потом год ничего не происходит. Вмешательство Банка России в экономику начинается тогда, когда кризис уже в разгаре. Я что-то не могу припомнить, чтобы в течение года по телевидению обсуждали, что сказал нынешний председатель ДБ. Он выступает только когда на рынке происходит что-то экстраординарное. Обычно же мы обсуждаем, что сказал глава ФРС США Бен Бернанке, либо глава нацбанка Китая.

Проблема инфляции – самая важная из всех существующих, особенно с учетом тех вливаний в банковский сектор, которые сейчас делают Минфин и ДБ. На месте правительства я бы обратил внимание именно на эту проблему. Если инфляция усилится, все элементы экономической политики могут быть смазаны и будут большие проблемы. Надо признать, что ДБ пока не стал мощным инструментом в борьбе с инфляцией, как это принято во всем мире.

– Кризис на мировых рынках может углубиться?

– Я считаю, что на мировых рынках еще не все закончилось. Послушайте, когда речь идет о выделении триллиона долларов только в Штатах на поддержку финансовой системы, это же самый настоящий системный кризис! Они нас постоянно учили, что мы нецивилизованно себя ведем. А я думаю, что им на себя нужно посмотреть.

– Вы агитируете покупать акции Газпрома и Сбербанка как член совета директоров и того и другого?

– Уверен, что нынешнее падение акций этих эмитентов временное. Все вернется на прежний уровень и даже выше. Газпром – это лучшая мировая компания в области добычи природных ресурсов, а Сбербанк – можно сказать, единственный реально крупный банк в России, который, кстати, во время кризиса получает больше клиентов. Напуганные кризисом вкладчики знают потом одну только дорогу – в Сбербанк. Покупка этих акций сегодня – самая безопасная инвестиция, может быть, в мире. Я совершенно спокойно как член совета директоров и того и другого могу сказать, что и сам буду прикупать их акции, и другим советую. То, что повысилась стоимость заимствований на международном рынке, конечно, неприятно, но ни Газпром, ни Сбербанк не находятся в критической ситуации, у них нет кризиса ликвидности. Это мощнейшие российские компании, которые, не сомневаюсь, по своей капитализации превзойдут те пики, что уже были. Газпром и Сбербанк – это алмазы из короны Российской империи. Никуда не денутся, и в ближайшие пять—десять лет я не знаю, что нужно сделать, чтобы я сказал по-другому.

Борис Григорьевич Федоров, выпускник Московского финансового института, начал карьеру финансиста в Госбанке СССР в 1980 году. Спустя десять лет возглавил Минфин РСФСР, став самым молодым министром финансов в истории новой России. В начале 1990-х работал в Европейском банке реконструкции и развития, был исполнительным директором от России в совете директоров Мирового банка. В декабре 1992 года назначен вице-премьером (с марта 1993 года одновременно занимал пост министра финансов). Однако в январе 1994-го ушел из правительства из-за разногласий с тогдашним премьером Виктором Черномырдиным и создал Объединенную финансовую группу (ОФГ). В мае 1998 года возглавил Государственную налоговую службу в ранге министра и исполнял обязанности вице-премьера в правительстве Сергея Кириенко. Однако спустя четыре месяца был вынужден уйти в отставку под давлением председателя ДБ Виктора Геращенко, после того как правительство возглавил Евгений Примаков. Следующие несколько лет господин Федоров посвятил развитию собственного бизнеса, параллельно представляя интересы миноритариев в советах директоров Газпрома, Сбербанка России, Ингосстраха и ряда других компаний. После продажи ОФГ Dеutsсhе Ваnк в 2005 году остался партнером УК UFG Аssеt Маnаgеmеnt и генеральным партнером фонда UFG Рrivаtе Еquitу Fund I. Борис Федоров много писал, в том числе труды по истории и экономике. Его перу принадлежит монография «Все министры финансов России и СССР», исследование о жизни Петра Столыпина. Его неоднократно переиздававшийся «Англорусский банковский словарь» стал настольной книгой для нескольких поколений предпринимателей.

Борис Федоров скоропостижно скончался 20 ноября 2008 года.