Суперденьги. Поучительная история об инвестировании и рыночных пузырях.

Ну, часовой, как ночь прошла? — Отчаяние Артура Бернса — Тринадцать разных взглядов на черного дрозда — Доблестный Принц и протестантская этика — Работа и недовольные ею — Поверит ли Gеnеrаl Моtоrs в гармонию? — Поверит ли Gеnеrаl Еlесtriс в истину и красоту? — О «позеленении», «посинении», Коттоне Мэзере, Винсе Ломбарди и популярности магии — Что мы будем делать утром в понедельник?

Кажется, дело уже шло к вечеру, и снег падал все гуще, и я спрашивал себя, что я делаю здесь, в баре Рinк Еlерhаnt в Лордстауне, штат Огайо. Рinк Еlерhаnt расположен на Шоссе 45, как и гостиница Sеvеn Мilе. Закусочная Rоd’s Таvеrn от автострады чуточку в стороне, а само шоссе проходит мимо новенького стоимостью $250 млн завода Gеnеrаl Моtоrs, того самого, что выпускает автомобили Vеgа на самом автоматизированном сборочном конвейере в мире. Вместе с моим другом Биллом без всякой подготовки мы отправились в этот бар, набитый самыми разными типами, среди которых встречались настоящие хиппи с усами, бакенбардами и волосами до плеч. Я и мой друг Билл — социологи-любители, начинающие интервьюеры. Можно с вами поговорить? Я могу угостить вас пивом? Rоlling Rоск или Gеnеsее? Вы работаете на заводе Vеgа? Ну и как там работается? Я в том смысле, посоветовали бы вы своему брату или сыну пойти туда? А чем вы там занимаетесь? Ваша жена тоже работает? Хотите еще пива? А где и на что вы тратите зарплату? В магазинах, чтобы заплатить за вещи, или за услуги — врачам, парикмахерам, водопроводчикам? А что вы скажете о молодежи на вашем заводе? О пожилых людях? О темнокожих? О бригадирах? Об администрации? Хотите еще пива? Что вы ждете от жизни?

И тут сзади подходит этот тип в кожаной куртке. С виду бывший футболист-профессионал: слегка подразмякший, но размеров все равно внушительных — рост под метр девяносто и вес за сто двадцать кило.

— Я слыхал, как вы тут толковали.

Мы ждем продолжения. Атмосфера мгновенно наэлектризовалась.

— Вы с Западной Виржиньи?

Мы не из Западной Вирджинии. Билл из Детройта, а я прилетел прямиком из каньонов Готэма[28].

— Я так и понял, что не тутошние. По говору как с другой страны приехали.

Ну, в общем, да, сказал я, практически из другой страны.

— Окей, поставлю вам по пиву. Люблю потолковать, особенно если кто с другой страны.

Сколько вам платят в час? Что вы предпочли бы: поработать сверхурочно или иметь больше свободного времени? Существует ли у вас на заводе конфликт поколений? Вы сами купили бы автомобиль, который выпускаете? Чем вам помогают профсоюзы? Почему вы работаете именно здесь? А чем бы вы предпочли заняться? Считаете ли вы, что в стране все идет как надо?

В этих вопросах явно просматриваются все ключевые аспекты современной социальной науки: Власть (отношение к ней), Больное общество (согласен/не согласен), Работа (отношение к ней) и т. д.

В этом деле амбиции у нас самые умеренные. Билл пишет статью. Может быть, он получит за нее еще одну Пулитцеровскую премию — почему бы человеку не иметь две? Что же касается меня, то я просто ищу следы, наводки, подсказки — что там, с Будущим американского капитализма? Я прохожу через макропроблематику финансового менеджмента нетрадиционным путем. Человек, работающий с деньгами, приходит в офис, надевает зеленый козырек, нарукавники, а потом говорит: Как там сегодня в мире? И как оно будет через полгода? Через год? И что он об этом знает? Он читает отчеты и цифры, но что они могут ему сказать?

Выше я уже представил вам некоторые события нашей недавней истории — события, в которых система выжила, но некоторые умные люди вылетели из игры. Так что, мы все-таки вернулись к норме? Можно спокойно вздохнуть, жизнь продолжается, а бизнес как обычно? Или все-таки Что-то еще происходит? Может быть, меняется система, а может, наше видение реальности все время было искаженным? В правительстве сидели очень умные люди, делавшие мир безопасным для демократии. Но мир не стал безопасным. Да что там мир — небезопасно и в Центральном парке, и в центре Детройта, и никто не хочет выходить из дома с наступлением темноты. Мы вкладывали деньги в жилье для малоимущих, а вылилось это в фиаско вроде того, что имело место в Прюит-Айго[29] в Сент-Луисе. И в еще 22 городах центральные районы выглядят словно Берлин образца 1945 г. Мы побывали на Луне, но умеем ли мы управляться здесь, на земле — и управляться эффективно?

Почтенный седовласый джентльмен с трубкой в зубах, председатель совета управляющих ФРС Артур Бернс приходит с докладом в объединенный экономический комитет Конгресса. В его руке — отчет за истекший год и прогнозы на будущее. Отчет посвящен исключительно проблематике ФРС, т. е. денежно-кредитной политике, и почтенный седовласый председатель говорит, что они готовы сделать все как надо: ФРС не позволит затормозить оздоровление экономики дефицитом кредитов, но в то же время их количество будет таким, что не вызовет очередного витка инфляции. Однако прежде чем зачитать отчет, Бернс хочет сделать кое-какие замечания, в отчете не содержащиеся. Не исключено, что «старые методы», т. е. доступные Бернсу, а именно кредитная политика, уже не помогут. Бизнесмены реагируют на все не так, как прежде. Потребители реагируют на все не так, как прежде. «Что-то случилось с нашими реакциями. Сложные и бурные времена оставили психологический отпечаток на людях. Американцы живут в сложном и бурном мире — да и сами они взбудоражены и встревожены».

В чем же дело? Что ж, здесь и «долгая и крайне неудачная война», и смешанные школы для белых и темнокожих учащихся, и предпочтения молодых избирателей, и беспорядки в университетах, и баррикады на улицах городов, плюс тот факт, что «женщины тоже устраивают демонстрации». О Боже — женщины и демонстрации!

«Если бы жизнь стала на время хоть чуточку спокойнее», — сказал председатель ФРС. Классическая экономическая политика, возможно, и заработала бы, если бы жизнь стала на время хоть чуточку спокойнее.

Так выразился председатель совета управляющих ФРС, который вовсе не был радикалом-бомбистом.

Что-то случилось с нашими реакциями. Если бы жизнь стала на время хоть чуточку спокойнее…

Бедный Артур Бернс… Он дергает за положенные рычаги, но нужной реакции нет, потому что проблема — сама жизнь. Но, может быть, жизнь такова и есть. Может быть, отныне и впредь будет именно так. Господи Боже, женщины, марширующие по улицам, и никто не реагирует так, как прежде. Голова кругом…

Это и было одной из причин, по которым я надувался пивом Rоlling Rоск в баре Рinк Еlерhаnt на Шоссе 45 в Лордстауне, штат Огайо. Экономисты давали свои обычные радужные прогнозы — эх, было ведь времечко, когда Кейнс надеялся, что когда-нибудь экономисты будут иметь тот же профессиональный статус, что и хорошие зубные врачи, — а господа аналитики гонялись за акциями в новой игре под названием «После нас хоть потоп». Но, в отличие от них, мне не нужно демонстрировать результат каждую неделю или хотя бы каждый квартал, так что у меня есть время для размышления над метафизическими вопросами, до которых у рыночно-биржевой публики руки дойдут как-нибудь потом. Над вопросами, которые заставляют Артура Бернса глотать таблетки от изжоги.

Если вы просто просмотрите финансовые страницы газет, то не увидите и намека на то, что происходят хоть какие-то изменения. Шрифт тот же самый, язык тот же самый, информация — исключительно о ценах: облигации пошли вверх, доллар пошел вниз, розничная торговля растет — в общем, только конкретные детали. Что ж, значит, все пришло в норму. Да, в конце 1960-х гг. у нас произошла встряска, нам пришлось замереть и задержать дыхание, но теперь мы снова там, где были: Эйзенхауэр на троне, фунт стерлингов стоит фунт стерлингов, а по всей стране четвертого июля, в День независимости, звонят колокола. Журнал Тimе от 4 июля 1955 г. писал:

Так что, симфония прогресса звучит снова? Или все-таки Артуру Бернсу есть о чем беспокоиться?

Например, поговаривают о том, что старая добрая Протестантская этика умерла. Что произошло с работой? Уже никто не хочет работать? А рост? Вся система строилась на принципе роста, в этом ее смысл, только так она и работает. Тогда откуда все эти разговоры о нулевом росте вообще, о нулевом росте населения, о нулевом росте экономики? Всякого добра на планете столько, сколько есть, и не больше, а в том темпе, в котором мы это добро потребляем, через х лет у нас не будет никакой планеты. Апокалиптические предсказания приходят не только со стороны экологов, но и от деятелей культуры. «Революция ХХ века произойдет в Соединенных Штатах, — пишет французский критик Жан-Франсуа Ревель, — и она уже началась». «Грядет революция, — пишет Чарльз Райх. — Она не будет похожа на революции прошлого. Она зарождается в индивидууме и в культуре, а изменения политической структуры станут лишь завершающим ее актом… Это революция нового поколения».

Если любое из подобных заявлений — правда, то мы просто не можем вернуться туда, где были. Большинству людей трудно воспринимать радикальные перемены, и финансовые менеджеры в этом плане не исключение. Их подход прост: конечно, перемены, ну так мы продадим что-нибудь и купим что-нибудь другое, чтобы к этим переменам подладиться. Вы говорите, что работа выходит из моды? Прекрасно, мы будем покупать акции индустрии развлечений. Вот мои шесть акций компании «Свободное время», а уж акции компании Диснея я держу Бог знает сколько лет! Финансовые менеджеры работают по принципу теории замещения: структура остается той же, а вот внутри этой постройки ты можешь двигать вещи как угодно. Прекрасную фразу произнес некий джентльмен, с которым я встретился, вернувшись с завода по производству автомобилей Vеgа. Я рассказал ему, что одной из проблем в тех краях стала наркомания и что на одном из заводов число рабочих-наркоманов — уровень и правда показался мне чрезвычайно высоким — составляет порядка 14 %.

— Что ж, — сказал он, — я давным-давно не держу акций автомобильных компаний. Но 14 %! Боже, а кто ж для них делает столько шприцев?

Может быть, замещение — единственное, о чем нам еще можно думать. Ну ладно, что-то исчезает, а качество жизни растет, возврат к природе, за велосипедами с десятью скоростями — очередь, а кто тут у нас выпускает велосипеды с десятью скоростями? Ага, экологи набирают силу, ну-ка, где тут список компаний, загрязняющих водоемы?

Это может быть здоровое мышление на тактическом уровне, но ведь есть еще и уровень стратегический. А на стратегическом уровне приходится анализировать более глубинные перемены — собственно, так оно быть и должно, без узких и ограниченных рассуждений о том, что продать, а что купить.

Поэтому одна из моих остановок — Лордстаун, где я и хочу увидеть истоки беспокойства и отчаяния Артура Бернса: «Если бы жизнь стала на время хоть чуточку спокойнее…».

В автомобильной промышленности (если мы на момент приостановимся на узкоограниченном уровне) награды и наказания очень ощутимы. А поскольку автомобильная промышленность — фантастически гигантская часть Америки, то это должно влиять и на всех нас. Gеnеrаl Моtоrs — о Господи, даже размеры Gеnеrаl Моtоrs невозможно себе представить. На компанию приходится каждый седьмой доллар в продукции, производимой всей промышленностью страны. Уровень продаж у нее больше бюджета любого из 50 штатов и любой страны в мире за исключением США и Советского Союза. Но даже Gеnеrаl Моtоrs сталкивается с проблемами. Как сказал Генри Форд II, японцы поджимают нас с флангов. В один прекрасный день, как он выразился, эти японцы смогут выпускать все автомобили в Америке. Проблема — точнее, одна из проблем — заключается в том, что импорт растет невзирая на идеологию Детройта: «Маленькие машины, фи! Да американцы их не будут покупать! Американцам нужна мощь, нужен секс-символ, нужна спортивная раскраска, мощные воздухозаборники для несуществующего воздуха, иллюминаторы для воды, которой нет, они хотят оставлять черный след от шин, срываясь с места на зеленый свет, чтобы резина горела на дороге! А названия автомобилей подчеркивают технологии: Firеbird и Тhundеrbird, Соugаr, Ваrrасudа и Imраlа — гррр! рррм! Да, во всем этом нет ничего маленького. Поэтому все удобные небольшие автомобили в продаже — импортные.

В конечном итоге было продано достаточное количество удобных небольших машин для того, чтобы платежный баланс начал вызывать беспокойство. Даже Вашингтон стал давить на Детройт, и Детройт подумал: «О'кей, мы сами сделаем удобную небольшую машину». В Gеnеrаl Моtоrs наелись досыта городскими проблемами Детройта, поэтому и выстроили завод Vеgа за $250 млн посреди кукурузных полей Огайо. А потом появилась рабсила — самая молодая рабсила, которая водилась в округе. И на них только поглядеть: волосы до лопаток, усы, бакенбарды, расклешенные джинсы, в общем, тот же самый набор, что и в Беркли или на Гарвард-сквер.

Приведенная ниже цитата принадлежит одному из менеджеров компании Fоrd, однако сказанное им относится не только к любому заводу в автоиндустрии, но и к большинству фабрик и заводов вообще. Докладная записка была написана представителем отдела по работе с персоналом и адресована начальству. В ней он говорит о настоящем и будущем. Этот человек был далеко не дурак, а его докладной записке место в учебниках по социологии, а не в закрытых шкафах с документацией. (Записка была скопирована на ксероксе, а потом попала в руки одному моему другу и через него ко мне. Я думаю, что одна из копий добралась и до Объединенного профсоюза рабочих автомобильной и авиакосмической промышленности и сельскохозяйственного машиностроения, потому что его вице-презицент Кен Бэннон в своем интервью использовал кое-какие фразы оттуда — слово в слово. Чистой воды самиздат — можно представить, что эти ксероксы наделают в России, когда туда доберутся!) Количество нарушений дисциплины росло, текучесть рабочей силы выросла в два с половиной раза, прогулы стали тревожной нормой по понедельникам и пятницам. (Отсюда следует бесполезный совет: никогда не покупайте автомобили, сделанные в понедельник или пятницу. Впрочем, дилер все равно убедит вас, что его машины выпущены исключительно во вторник или четверг.) Более того, рабочие перестали слушаться бригадиров и начальство. Почему?

Gеnеrаl Моtоrs решила обойти эти неприятности, выстроив самый новый, самый автоматизированный завод. Машины возьмут на себя большинство унылой монотонной работы, сам завод будет находиться среди кукурузных полей Огайо, неподалеку от Янгстауна в стороне от всех этих проблем, вы понимаете… скажем так, главного автограда. В Лордстауне все должно быть mаdе in Аmеriса, никаких импортных деталей — апогей американской индустриальной мощи. Чтобы приподнять дух будущей сплоченной команды, прибыл сам глава Сhеvrоlеt. Америка, провалиться мне на этом месте, будет делать небольшие машины — и это будет приговором всем эльфам из Черного леса и всем этим Желтым врагам из Тойота-Сити, которые думали, что умеют делать маленькие автомобили. Журналистов свозили целыми самолетами. Конвейер будет выпускать 100 автомобилей в час, значительная часть работы не потребует участия людей. Чмак! — это машина, которая монтирует шину. Пшшш! — это машина, которая накачивает шину.

Тогда что же там за проблемы, в этом Лордстауне? Конвейер не выпускает 100 автомобилей в час — во всяком случае, пока. Плюс эти типы — все до единого члены местного отделения профсоюза за номером 1112, средний возраст — 25 лет, самая молодая рабсила, значки «Долой войну», расклешенные джинсы, волосы, как у Доблестного Принца[30], президенту профсоюза — 29, усы свисают на воротник, а Gеnеrаl Моtоrs лезет на стену. Где производительность? Кертис Кокс, начальник отдела технического контроля, на грани апоплексического удара. «Я вижу иностранные машины на нашей парковке, — рассказывает он. — Их владельцы говорят, что они дешевле. Ну как нам с этим конкурировать?» Люди из GМ едва не плачут, когда думают о Японии: все эти милые, ухоженные, трудолюбивые рабочие, которые поют гимны своей аlmа mаtеr каждое утро («Славься, о Мitsubishi!»), насвистывают по пути на работу, как семь гномов, черт бы их подрал. Никогда не бастуют, никогда не возражают, играют в командах своей компании — и спрашивают разрешения бригадира на обручение с вот этой вот милой барышней (однако бригадир еще должен ее увидеть).

Так что я совершенно спокойно поинтересовался у Gеnеrаl Моtоrs, можно ли увидеть этот апогей американской индустриальной мощи, скажем, во вторник? И Gеnеrаl Моtоrs ответила: нет. Ни за что.

Признаюсь, я слегка остолбенел. Да разве не они свозили сюда журналистов самолетами? Разве не они теми же самолетами свозили тех же журналистов, с закусками и прочим, когда забастовка на GМ закончилась, чтобы посмотреть, как первая Vеgа сходит с конвейера? Да еще и раздавали всем брошюрки о том, что эта первая Vеgа отправляется в адрес миссис Эпплпай, библиотекарши из Гекльберри-Финн, штат Иллинойс, которая, судя по той же брошюрке, сказала: «Ой, я так долго ждала свою машину, поверить не могу, что она наконец будет здесь — я в таком восторге!» Разве это делали не они? Что это значит: «Кто угодно, только не этот тип»? Кто я, черт дери, по их мнению — Ральф Нейдер? Я начал листать собственную записную книжку, в которой есть номер телефона-автомата в холле дома Нейдера — да нет, это далековато от Лордстауна. Ведь даже с заводской охраной Gеnеrаl Моtоrs все-таки не Россия, а каждый, кто прошел школу старой доброй американской армии, знает, как обращаться с бюрократами низового уровня. (Куда ты тащишь эти грабли? — Какие грабли, сэр? — Эти, вот эти грабли. — Ах, эти грабли — капитан, сэр, сказал, чтобы я их принес туда. — Какой капитан? — Другой капитан. — Какой другой капитан? — Понятия не имею, лейтенант, мне просто велели притащить грабли.).

Так вот, несмотря ни на что, мы шагаем по заводу в Лордстауне, $250 млн бросаются в глаза, куда ни глянь — джунгли из стали-алюминия, где электродрели визжат, как попугаи, где сварочные роботы Unimаtе наклоняются над автомобилями, как наседки, где Доблестные Принцы, они же члены отделения профсоюза номер 1112, мелькают с новейшим электроинструментом в руках. Еще один Лас-Вегас рождается прямо на наших глазах. Красотища. Очень рекомендую, если когда-нибудь окажетесь в этих краях.

А это что за автомобили, дожидающиеся ремонта с надписями типа «не работает дальний свет», «нет света в салоне», «нет тормозов»… Нет тормозов?! А что там, на доске объявлений?

«Дисциплинарное воздействие»? Боже, да здесь запросто можно и под трибунал загреметь. Стоило бы прежде ознакомить с языком объявления кого-то из заводских психологов. Я так и слышу все более громкий хор членов Клуба радости: «Славься в веках, о прекрасная Тоуоtа!».

— Привет.

— Привет.

— Что это?

— Окантовка для окна.

— Ну и как, хорошо здесь работать?

— Наверное, будет хорошо, когда все войдет в норму.

— А вы купили бы такой автомобиль?

— Конечно, не будь они такими дорогими — а вообще-то хорошо сконструированная небольшая тачка.

— А вам не хотелось бы работать на себя, скажем, в автомастерской?

— Не-а… В автомастерской у них нет льгот и страховок.

— Послушайте, не хочется вам мешать, но вот те два автомобиля сошли с конвейера без окантовки для окон.

— А они все сходят без чего-нибудь — конвейер движется слишком быстро. Производительность труда, короче.

— Это теперь так называется?

Я мог бы привести и больше записей из нашего восхитительно ненаучного исследования Лордстауна, но они все примерно одинаковые. Наши люди предпочитают иметь больше свободного времени, а не пахать сверхурочно. Но их жены работают, потому что семьям нужен дополнительный доход. Да, они посоветовали бы своим братьям работать здесь — некоторые, кстати, и работают. А бригадиры достали всех. Саботаж? Да ладно. Приварили пивные банки к бамперу с внутренней стороны? Ну, пара-тройка горячих голов здесь, конечно, есть, но это же ерунда, дружище, Vеgа — это же наш хлеб с маслом, чем больше мы их продадим, тем лучше для нас. А если бригадиры будут чересчур доставать, то ребята найдут себе другую работу. Где-нибудь еще. Ребята почему-то абсолютно уверены, что работа найдется.

Мы спрашивали людей постарше — стала ли другой нынешняя молодежь? Они ответили:

— Конечно. Они не мирятся с тем, с чем мирились мы.

Один из наших тамошних любимцев с неизменной прической Доблестного Принца сказал:

— Я не собираюсь надрываться ради кого-то. Я не делаю этого, даже работая по дому, даже ради себя.

Хочу предупредить. Для того чтобы всерьез относиться к таким исследованиям и отчетам, сделаны ли они журналистами или социологами, нужно быть агностиком. Действительно ли люди, которые согласились разговаривать с нами, являются представительной выборкой из 10 000 человек? Помимо прочего журналисты и социологи — вербальные и концептуальные типы. Они у себя дома и лампочку не смогли бы поменять, поэтому их подсознательные чувства таковы: «Как люди могут это выносить? Я бы здесь работать не стал». Они же не спали в старших классах школы, когда сестра Мария Тереза бубнила им о поэзии Уордсворта, и не мечтали о заводе как избавлении от этих мук. Мой компаньон Билл однажды написал для Nеw Yоrк Тimеs Маgаzinе статью о рабочих, и несколько абзацев из нее были использованы неким социологом для научной работы. Когда Билл затем занялся исследованиями для своей книги и рылся в научных источниках, к которым относился с положенным трепетом, то обнаружил, что источники цитируют его самого: второй социолог процитировал первого, с соответствующими сносками, третий второго, со сносками к сноскам, и так далее — стая гончих плакала бы в растерянности. Это не значит, что такую работу вообще нельзя сделать. Это значит лишь то, что необходимы серьезные, глубокие, хорошо профинансированные усилия с участием опытных статистиков, модами, медианами и прочим — чтобы все было на месте.

Ладно, возражения против статистики принимаются, но ведь ощущение-то есть, ощущение, что происходит Что-то еще, что мир может и не вернуться к Дню независимости, к царствованию Эйзенхауэра, к спокойной жизни. Ключевые фразы выше были взяты из ксерокопии с ксерокопии, сделанной с ксерокопии конфиденциальной записки кого-то там на заводе Форда. Ключевые фразы ниже — уже с берегов реки Чарльз[31]. Лордстаун — самый большой и самый лучший пример промышленной Америки, а Гарвардская школа бизнеса — это Уэст-Пойнт[32] капитализма. По крайней мере, в этом друг друга уверяют обитатели этой школы. Во всяком случае, это заведение является одним из самых серьезных сообществ старых друзей-соучеников в наши времена. Если кто-то из бывших бизнес-школьников проколется в большом и жестоком мире, ему нечего бояться: другой бизнес-школьник обязательно придет на выручку, которую они потом назовут слиянием, рекапитализацией, синергией или как-нибудь еще. Так вот, этот Уэст-Пойнт капитализма тоже подбросил мне пару-тройку сигналов насчет того, что там — на горизонте.

Согласен, сигналы эти поступили в необычный момент. Пару лет назад маленькие жадные негодники из Финансового менеджмента не могли дождаться, когда же они дорвутся до своих первых пяти миллионов (о чем я уже говорил). Им на смену пришла новая волна маленьких жадных негодников — и старая мечта все так же популярна, однако там, во внешнем мире, вторжение в Камбоджу в аккурат совпало с моим визитом во время весеннего семестра. Ощущение, что в мире что-то не так, пробилось даже через плотные облака сребролюбия в трех моих студенческих группах. Вокруг Гарвард-сквер все граффити стали политическими. Никто уже не писал на стенах «Элоиза любит Абеляра». Вместо этого на треть длины здания красовались огромные буквы: «ДЖОН ХЭНКОК[33] БЫЛ РЕВОЛЮЦИОНЕРОМ, А НЕ МЕРЗАВЦЕМ, ТОРГУЮЩИМ СТРАХОВЫМИ ПОЛИСАМИ!» Конечно, это было на «колледжевой» стороне реки Чарльз, где стиль жизни все-таки иной: бороды, усы, дешевая джинса — почти такая же единая форма, как серые фланелевые куртки и штаны цвета хаки поколением раньше. Но за рекой — школа бизнеса, где будущие аппаратчики приходят на занятия в костюмах от Вrоокs Вrоthеrs и белоснежных сорочках, а потому выглядят как какие-нибудь ассистенты и секретари в администрации Никсона.

Конечно, никакого революционного мусора среди предметов школы бизнеса нет. Один из ключевых предметов — контроль: «Контроль связан со сбором, обработкой, анализом и использованием количественной информации в бизнесе». Годом раньше, когда группировка SDS[34] захватила зал в Колледже, а потом полиции пришлось наводить там порядок, Колледж — как заведение — казалось, совершенно растерялся. Однако школа бизнеса заранее разработала План действий в чрезвычайной ситуации — в толстой папке с цветными закладками. В тот период я вел там занятия, и один из преподавателей, явно опасаясь бунта на улицах по образцу Парижа 1789 г., сказал: «На эту сторону реки им не добраться. Мы прежде взорвем все мосты».

Так что это не Последний бастион, это не Университет Боба Джонса или хотя бы Университет штата Юта. Это место, где выращивают аппаратчиков — технологов, которые просочатся на высшие позиции своего поколения. И если произойдет Что-то еще, именно эти типы будут либо возглавлять это «что-то», либо сражаться с ним — а может, постараются оседлать весь процесс, когда все раскрутится как следует.

Итак, сигнал первый: Записки с урока.

Приглашенный преподаватель предлагает сценарий. У вас портфель в $100 млн. (Детский сад.) Конкуренция не слабее, чем в банке Сhаsе Маnhаttаn, когда он отбирает лучших менеджеров. Через определенный промежуток времени менеджеров, чьи портфели показали наихудший результат, увольняют. Лучшие получают дополнительные деньги в портфель плюс соответствующие персональные бонусы.

Компания А — бессовестный загрязнитель окружающей среды, но на ее прибыли это никак не влияет. Компания Б покупает экологически чистое оборудование, которое снижает ее прибыли на годы. При прочих равных обстоятельствах, чьи акции вы купите: А или Б? Предложенный сценарий не столь уж далек от реальности. Ральф Нейдер в рамках Проекта корпоративной ответственности пытался ввести своих людей в совет директоров Gеnеrаl Моtоrs — а Гарварду принадлежит 305 000 акций Gеnеrаl Моtоrs. Как сообщалось, финансовый директор Гарварда сказал, что будет голосовать за руководство, потому что это «люди нашего типа». После этого как среди преподавателей, так и среди студентов развернулись яростные дебаты. Но сценарий по сути не ограничивается только загрязнением окружающей среды. Те же самые принципы социального инвестирования могут быть применены к подрядчикам министерства обороны, к изготовителям напалма, к компаниям, имеющим филиалы в Южной Африке, и т. д.

Ну ладно. Итак, вы хотите получить доход от своего портфеля — и конкуренция, как уже было сказано, серьезная. Этот результат может повлиять на вашу карьеру. Чьи акции вы покупаете: компании А, загрязняющей среду, но с выгодой для себя, или компании Б, не допускающей загрязнения, но прибылей не имеющей?

Еще несколько студентов предлагают свое мнение, причем все они пытаются хеджироваться, пытаясь достичь и прибылей, и социальных целей.

Мы спрашиваем Студента-радикала:

— А в чем заключаются цели компании, если не в максимизации прибыли?

Тишина в классе. Слышно, как шуршат бумаги. Эта идея, похоже, всех всерьез озадачила.

В чем заключаются цели компании, если не в максимизации прибыли?

Не поднимается ни одна рука. Слишком крутой вопрос. Мы задаем его снова. Молчание, шевеление, иногда из-под манжеты рубашки появляются часы, на которые поглядывают озадаченные студенты.

Вторым сигналом стала Резолюция. Как я уже сказал, это были эмоциональные времена. Школа бизнеса проголосовала за Резолюцию, а затем на правах рекламы опубликовала ее текст в Wаll Strееt Jоurnаl. Резолюция требовала вывода американских войск из Юго-Восточной Азии, что, в общем-то, вполне обычно для студенческих призывов тех лет. Но это была Гарвардская школа бизнеса, прореспубликанская всегда и такая же в 1968 г., но более всего поражал язык Резолюции:

Гармонии человечества и природы?

Я спросил бывшего декана и председателя приемной комиссии насчет этой гармонии человечества и природы. Когда и как все это проникло в школу бизнеса?

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, это значит, что они не собираются работать в Рrосtеr &Gаmblе и выпускать стиральные порошки, которые не растворяются полностью и загрязняют наши озера. Они вообще не хотят работать на большие компании — во всяком случае так они заявляют. Хотел бы я послушать, что они скажут через пару лет. Большие компании, как они уверяют, относятся к ним как к неодушевленным предметам. В 1950-е гг. здешние ребята мечтали добраться до верхнего эшелона Рrосtеr &Gаmblе. В 1960-е все рвались в финансы.

— В прошлом году, — сказал я, — все мои студенты хотели сразу после выпуска работать в хедж-фондах. Они не желали слушать о зарплате даже в $20 000 в год, потому что собирались превратить $5 млн в $10 млн за год и получить свои 20 %. Я обычно приветствовал их так: «Доброе утро, жадные маленькие негодники».

— Ребята в 1950-е, — сказал бывший декан, — хотели управлять Большой компанией. А в 1960-е каждый хотел стать Дэнни Лафкином, сделать кучу денег к 40 годам и потом баллотироваться в сенат.

— А сейчас?

— А сейчас у них мозги набекрень. Я никогда не видел такого сумасшествия. Не думаю, что большие компании осознают, что происходит. Может быть, список Fоrtunе 500 обойдется без выпускников Гарвардской школы бизнеса, но думаю, что либо одной, либо другой стороне придется пойти на компромисс.

Недавно я снова встретился с тем же бывшим деканом. Он вел занятия по популярному у студентов предмету, и я спросил его, есть ли какие-нибудь перемены? Массовая журналистика уверяла, что «все вернулось к норме», что бы эта фраза значила? «Рейдеры Нейдера» утонули в массе абитуриентов, а юные студенты юрфака выстраивались в очередь, когда на интервью приезжал представитель адвокатской фирмы Sullivаn аnd Сrоmwеll. Поговаривали, что рrо bоnо[35] пришел конец. Студенты-юристы даже не хотели слышать о «социальных» предметах. Их интересовали Налоги, Трасты и Компании. А как с этим в школе бизнеса? Настроены ли ее студенты по-прежнему против больших компаний? Или большие компании сами немножко прогнулись?

— Если они и прогнулись, то лишь в том, что перестали присылать сюда своих представителей, а вместо этого стали интервьюировать жен потенциальных кандидатов, рассказывая им о корпоративной жизни и о необходимости 15 раз за 15 лет менять место жительства, — сказал бывший декан. — В остальном же, думаю, они все-таки осознали кое-какие из произошедших перемен. Что касается студентов, мне кажется, они готовы принять корпоративную жизнь, но ищут и какие-то внутренние ценности. Много разговоров о стиле жизни, о том, что они хотят работу, которая не изматывала бы эмоционально. Они не хотят того, что один из студентов назвал «жизнь-гантель»: шар работы на одном конце, шар семьи на другом и перемычка — пригородный поезд или шоссе — посередине. Много разговоров об отдыхе на пляже, в чем ничего плохого нет, и о том, что работа должна интегрироваться в жизнь, а не наоборот. Много разговоров об интимных отношениях, о женах, детях и т. д.

Задумавшись на секунду, бывший декан добавил.

— Если бы мне пришлось выделять тенденции разных десятилетий, я сказал бы, что 1950-е выпускали в свет корпоративного человека, который добирался до самого верха и умирал через 17 месяцев после выхода на пенсию, оставляя очень солидное состояние. Студенты 1960-х жаждали действия. А сейчас стремятся к сбалансированной жизни. Чтобы успеха было ровно столько, сколько нужно. Да, они хотят серьезных дел, но не любой ценой. Они хотят добиться власти, но они хотят и любви.

Максимальная самореализации каждого человека? Гармония человечества и природы? Нет, это не старая добрая школа бизнеса. Как отразить эти вещи в балансе? Можем ли мы управлять корпоративным обществом без объективности или хотя бы того, что считается объективностью?

Я записал в блокноте: «Поверит ли Gеnеrаl Моtоrs в гармонию человека и природы? Поверит ли Gеnеrаl Еlесtriс в истину и красоту?».

Конечно, эту идею — делать что-то не в погоне за максимальной прибылью — трудно назвать абсолютно новаторской в недолгой истории капитализма в нашей стране. Во-первых, прибыль далеко не всегда можно контролировать: она приходит как дождь на посевы, как результат баланса между затратами и рыночной ценой. Более того, когда бизнес по большей части был семейным, целью его была забота о семье — сыновьях, племянниках и т. д. — и о репутации товара или продукта. Так что производитель повозок мог просто сделать хорошую повозку, а издатель — выпустить книгу автора просто потому, что ему этого хотелось. То, что мы стали называть «социальными целями», было делом индивидуальной порядочности, проявлявшейся случайным и непредсказуемым образом.

Но этот семейный бизнес был продан более крупным компаниям, а те, в свою очередь, были проданы еще более крупным компаниям. Супервалюта! Это листинг Нью-Йоркской фондовой биржи, это рынок, где акции продаются с потрясающим коэффициентом «цена/прибыль», это сыновья отцов-основателей в своих особняках на Карибах и внуки, которые взрывают себе мозги трехкиловаттными акустическими усилителями, не заботясь о какой-то там работе, потому что Супервалюта пропущена через сотни трастов и никакой налоговый инспектор до нее не доберется. Но штука в том, что Супервалюта должна оставаться «супер», прибыли должны расти, коэффициенты «цена/прибыль» должны расти, а одни лишь бухгалтеры со всем этим не справятся.

Мультимиллионным бизнесом нельзя управлять с помощью интуиции или доморощенной — «от потолка» — стратегии. Должна наличествовать объективность, что бы она ни значила, должна проводиться непрерывная количественная оценка результатов. Необходимо то, что в школах бизнеса называют «строгим и систематичным подходом», т. е. сбор, обработка, анализ, отчетность и использование количественной информации. Но тут, возможно, вмешается конкуренция, а вдобавок к ней еще и мнение чокнутых игроков там, в Нью-Йорке, и если прибыли пойдут вниз, они взорвут ваши акции — и каким менеджером вы после этого будете?

А ведь наш человек с зеленым козырьком спрашивает, куда идет мир, как оно все будет, — и гармония человека и природы становится важным вопросом, причем вопросом не только духовного характера.

Никто ничего не имеет против такой гармонии. Когда экология впервые вышла на сцену, промышленность ухватилась за нее как за возможность новой рекламы: каждый фильтр для воды продавался вместе с рекламными буклетами о необходимости очистки наших рек и озер. В один прекрасный момент стало ясно, что больше тратится на барабанный бой по поводу очистки, чем на качество самого оборудования. Промышленность начала догадываться, что прежнее кредо общества «чем больше, чем лучше» начинает потихоньку сходить на нет. Uniоn Саrbidе убрала свой знаменитый слоган: «В каждом доме есть немножко Uniоn Саrbidе!» Они-то хотели, чтобы вам виделись пластиковые вещи и обертка для сэндвичей, а вместо этого «немножко Uniоn Саrbidе» значило для потребителя то, что ветер сменил направление, опять потянуло со стороны завода, закрывайте двери и окна, вы же помните, во что обошлась нам прошлый раз чистка портьер. Президент Никсон произнес Экологическую речь, и кто-то из его спичрайтеров вставил в текст очень удачную цитату из Т. Элиота. «Вычистим воздух! вымоем небо! вычистим ветер!» — этим путем мы и пойдем, сказал президент, даже не сознавая, что продолжение той же драматической поэмы звучит так: «Камни разложим один от другого и вычистим их!.. Вычистим камень, вычистим кости, вычистим мозг, вычистим душу, все очистим, очистим!» Это вовсе не экология — это кровь убийства во храме[36].

Но в то время как все согласны с тем, что человек и природа должны жить в гармонии, немногие соглашаются с тем, что значат эти слова, или с тем, какой ценой такая гармония должна быть достигнута. Не изменилось само сознание, сам образ и ход мыслей. Парафразируя экономиста Кеннета Боулдинга из Колорадского университета, человек в течение всей истории жил в условиях «ковбойской экономики» с ее «бескрайними равнинами», всегда отличаясь «безответственным, эксплуататорским, романтическим и жестким поведением». Потребление было «линейным», т. е. материалы брались из как бы бесконечных месторождений, а отходы свозились на как бы бездонные свалки. Но мы переходим к «экономике космического человека». Земля становится ограниченной, как космический корабль, а потребление должно стать «замкнутым» — для того, чтобы сохранить то, что мы имеем, ресурсы должны возобновляться внутри системы. Вода и воздух всегда были бесплатными, и немногие понимают, что мы подошли к порогу, за которым «ковбойская экономика» неизбежно изуродует окружающую среду нашей планеты. В своей книге «Замкнутый круг» биолог и эколог Барри Коммонер пишет, что нам нужно пересмотреть представление об истинной ценности обычного капитала, накапливаемого в ходе функционирования экономической системы, — мы еще не знаем, чего этот капитал стоит на самом деле.

Все это означает, что у нас даже нет истинного представления о том, насколько хорошо или плохо все идет. Параллелью высказываниям Коммонера звучат аргументы британского экономиста Эзры Мишана. Если глава семьи и кормилец умирает раньше положенного природой срока от отравления ртутью, ДДТ или от радиации и вследствие этого ему и семье не приходится платить по медицинским счетам, разве не следует добавить в уравнение потери заработной платы за недожитые годы? Они тоже должны иметь стоимость, даже если мы проигнорируем такой фактор, как человеческая скорбь от потери близкого.

Как считает Коммонер, интенсивное загрязнение окружающей среды в США началось с технологической трансформации системы производства после Второй мировой войны. Производство, основанное на новых технологиях, оказалось более прибыльным, чем старые технологии, которые были вытеснены. Более новые и более вредные для окружающей среды технологии стали приносить более высокую прибыль. Мы, конечно, могли бы выжить за счет новых систем и технологий, нацеленных на утилизацию отходов и мусора, рекультивации земель, замены синтетических пестицидов биологическими, многократного использования материалов и сокращения потребления энергии. Это обошлось бы примерно в $600 млрд — четверть стоимости всех имеющихся в стране основных средств.

Если изложить это на языке, принятом в сообществах аналитиков, то такой «долг природе» означал бы внезапное появление в балансе обязательства, о котором мы и не подозревали. Наверное, она раскрывалась бы где-то в примечаниях, набранных мелким шрифтом. У нас был очень прибыльный отчетный период, но завод разрушается на глазах. Мы, конечно, можем построить новый, но нам очень долго придется относить затраты на прибыль.

Да, но зато у нас будет новенький сверкающий завод. Разве это не хорошо? Нет, во всяком случае, не по тем критериям, по которым мы выдаем оценку «хорошо». Конечно, если мы выжили, то это уже хорошо. И, может быть, нам даже удастся сделать так, чтобы жизнь не становилась еще более нездоровой. Это тоже хорошо. Но мы-то измеряли и измеряем наше «хорошо» через «прибыльно» или «неприбыльно». Новые капитальные вложения должны — на определенном этапе — увеличить прибыль. Вот почему студенты в моем классе так растерялись, когда им был задан вопрос: в чем состоит цель компании. Хорошо — это прибыльно, прибыльно — это когда новая технология, и эта новая технология грязная, но прибыльная. Убивать китов очень выгодно до полного их исчезновения, поскольку мы амортизируем только корабли, радары, глубинные бомбы и гарпуны. Мы не амортизируем китов, и, кстати, как вы собираетесь восстанавливать китов?

Но выплата долга природе не повышает ни производительности, ни прибыльности. Так что компания, скорее всего, не будет выплачивать этот долг до тех пор, пока общество не вынудит, не соблазнит или еще каким-либо образом не заставит ее это сделать. Дело в том, что представление о таком новом «хорошо» слишком далеко от представлений, которые всех устраивали на протяжении сотен лет «ковбойской экономики».

Эта истина верна не только для США и не только для капитализма. Управление целлюлозно-бумажной промышленности, входящее в состав Министерства лесной, целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности СССР, имеет дело с теми же проблемами. У него, Управления, свои квоты и планы, ребята в министерстве обожают эти планы перевыполнять, а чокнутые экологи, как назло, множатся словно грибы. Вот строки из отчета профессора Маршалла Голдмана о загрязнении озера Байкал, самого старого в мире озера и самого большого по объему хранилища пресной воды. Директора завода в Братске спрашивают, почему не был установлен новый очистной фильтр. Его ответ: «Слишком дорого. Министерство лесной, целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности старается вкладывать как можно меньше средств в строительство заводов по производству бумаги и пиломатериалов, чтобы добиться хороших показателей рентабельности капиталовложений. Они достигаются отказом от строительства очистных сооружений».

Аргумент о том, что ресурсы планеты не бесконечны, неизменно выливается в призыв к прекращению роста — как населения, так и промышленного производства. Но развитие промышленного производства — это один из основополагающих принципов как капитализма, так и социализма. Когда Хрущев говорил, что похоронит нас, он, по сути, хвастался экстенсивным ростом своего промышленного производства. А рост нашего ВНП всегда объявлялся триумфом нашей системы. (Оставим пока в стороне вопрос о том, что, собственно, измеряет ВНП. А измеряет он только количество. Это значит, что если кто-то идет в магазин и покупает тройной замок для дверей из-за всплеска преступности, то ВНП идет вверх, хотя качество жизни катится вниз. Кстати, есть люди, считающие, что нам следует количественно оценивать и это качественное понятие.).

Самой серьезной атаке идею роста подвергла группа ученых из Массачусетского технологического института во главе с Деннисом Медоузом, который создал математическую модель мировой системы со всеми сложными связями между населением, количеством продовольствия, природными ресурсами, загрязнением и промышленным производством. Группа Медоуза выдала уравнение апокалипсиса: миру придет конец менее чем через 100 лет, если только не появится «воля», которая заставит нас начать «контролируемый упорядоченный переход от роста к глобальному равновесию». Даже новые технологии, такие как атомные электростанции, утверждала группа, вряд ли помогут. Затем группа удвоила объем имеющихся ресурсов и внесла поправку на то, что рециркуляция позволит сократить потребности в ресурсах на четверть. Однако даже столь оптимистические допущения подвинули день Страшного суда не далее 2100 г. Рост прекратится, сказали ученые, если не одним образом, так другим. «Другим» означает коллапс промышленности вследствие истощения ресурсов, затем коллапс снабжения продовольствием и коллапс системы здравоохранения.

Это исследование вызвало хор критических возгласов. Один экономист сказал, что это тот же «Мальтус, только с электричеством и компьютерами». Другие заявили, что исходные данные явно недостаточны для столь глобальных выводов и что нам ничего не известно о будущем науки и технологии. Если бы мы предположили в 1880 г., что население вырастет до нынешнего уровня, но без автомобиля, то перспектива была бы одной — гибель человечества под горами конского навоза. Если материалы станут более дефицитными, разве цены не начнут отражать их нехватку? И разве не ведется работа над новыми материалами и новыми источниками энергии? Представители развивающихся стран, изучившие этот отчет на симпозиуме в Смитсоновском институте, были особенно встревожены его содержанием. Ведь остановить рост без какого-то глобального перераспределения доходов и потребления означало бы заморозить третий мир на его нынешнем уровне. Менее богатые народы, сказал посол Индии, при этом «скатились бы к массовому голоду». На другой международной конференции представители Малайзии заявили: «У нас многие предпочли бы видеть дым из заводской трубы и людей, работающих на этом заводе, чем не видеть никакого завода. Нас волнует не загрязнение, а выживание».

На капиталистическом конце спектра такие экономисты, как Милтон Фридман из Чикагского университета, считают, что в дискуссиях на социальные темы «люди склонны подменять чужие ценности своими собственными». Нынешнее беспокойство относительно загрязнения есть не что иное, как «требование богатых — люди с высоким уровнем доходов хотят, чтобы люди с низким уровнем доходов платили за то, что является ценностью для обеспеченных… Люди едут из экологически чистой сельской местности в грязные города, — именно так, а не наоборот — потому, что плюсы города перевешивают его минусы». Если людей оставить в покое, то «они будут действовать в собственных интересах, а не вопреки им, оценивая затраты и выгоды своих собственных действий».

Конечно, вряд ли возможно законодательным путем изменить человеческое сознание. Но большинство экономистов не собирается отказываться от этой цели. Население планеты неизбежно будет увеличиваться: еще один миллиард между 1960 и 1975 гг., потом еще три миллиарда за последующую четверть века. Но даже если этот рост затормозится, экономический рост все-таки должен поспевать за населением. В мире с нулевым экономическим ростом, но с большим населением, можно добиться благосостояния лишь для одного человека или одного народа, да и то за счет другого. Это тот же способ перераспределения богатств, который существовал до того, как появился избыток материальных благ, когда люди в шкурах лупили друг друга по голове бедренной костью мастодонта, чтобы обеспечить нужное перераспределение. Считается, что мы, пусть и не так давно, приподнялись над этим уровнем, однако наша социальная зрелость вряд ли позволяет нам рассчитывать на нее при решении экономических проблем. Уравнения апокалипсиса имеют по меньшей мере один плюс: они заставляют людей думать о проблемах истощения запасов планеты. Однако реальные шаги для исправления ситуации — дело времени, и долгого времени.

Бедность сокращается, а цели общества достигаются именно в результате постепенного прироста богатства. Если существуют социальные проблемы, такие как загрязнение окружающей среды, которые не могут быть решены с помощью рыночных механизмов, их можно решать через систему ценообразования: наложение штрафов на грязные производства или налоговое стимулирование тех, кто движется в правильном направлении. Это не чистая прибыль от роста, измеряемая традиционными методами, потому как стимул от вклада в контроль загрязнения перевешивается ростом цены конечного продукта, а значит, и спроса на него. Отчет, подготовленный Советом по качеству окружающей среды, правительственной организацией, показывает, что для прекращения загрязнения воды и воздуха нужно потратить менее 1 % годового ВНП.

А какое влияние все это оказывает на человека в зеленом козырьке, размышляющего о том, как там обстоят дела в мире? В краткосрочной перспективе — а это единственная перспектива, доступная большинству людей в зеленых козырьках — он может продолжать свою игру в замещение: передвинуть одно на место другого в рамках все той же структуры. (Если бы модель Медоуза оказалась верна и мы подошли бы вплотную к судному дню, а механизм ценообразования перестал бы работать — да эти люди в зеленых козырьках наварили бы миллиарды и миллиарды, скупая сырье буквально накануне его исчезновения.) Но в долгосрочной перспективе решение социальных задач — будь то контроль загрязнения или система здравоохранения, образование или благосостояние — потребует финансирования из накоплений. (Журнал Institutiоnаl Invеstоr опросил более четырех десятков ведущих ученых, членов правительства, представителей бизнеса и выяснил, что две трети из них считают, что а) экономический рост должен продолжаться, но с изменением системы приоритетов, и что б) при этом «необходимо дополнительное перераспределение доходов».) Если правительство, чтобы решить социальные задачи, заимствует на рынках капитала, то оно нарушает равновесие, о котором мы говорили в предыдущих главах. Если правительство для этой же цели повышает налоги, то полученные деньги по меньшей мере частично будут результатом уменьшения прибылей. А если оно — опять-таки в тех же целях — начнет печатать деньги, то прибыли будут съедаться инфляцией. Как принято говорить в такого рода дискуссиях, бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Есть кое-какие приемы, которые могли бы сбалансировать такой процесс. Один из них — это проценты на экономику весом в триллион долларов. Другой — рост доли услуг в общей экономической картине. Министерство труда утверждает, что к 1980 г. в сфере услуг будет занято больше народу, чем в производстве. Услуги не загрязняют среду, однако кривая производительности станет более плоской, потому что от врачей, учителей, парикмахеров и струнных квартетов большого вклада в макроэкономику ждать не приходится.

Человек в зеленом козырьке — это капиталист и менеджер. «Класс капиталистов и менеджеров, возможно, сумеет понять, — пишет Роберт Хейлбронер в своей книге “Между капитализмом и социализмом”, — характер и близость экологического кризиса… Возможно, этот класс смирится с получением меньшей доли национального богатства — хотя бы просто из-за признания того, что альтернативы нет».

Некоторые выводы неизбежны. Даже если опасность экологического кризиса преувеличена и он наступит не скоро, даже если социальные проблемы решаются с помощью существующих механизмов — а по обоим пунктам можно поспорить, — общее мнение начинает отворачиваться от рынка как организма, решающего все, и от бизнес-сообщества. Стоит только понять взаимосвязанность «целей» и «приоритетов», и вы начинаете переносить центр принятия решений из области рынка в область политической философии. (Эта идея была развита Дэниелом Беллом в его книгах «Конец идеологии» и «Постиндустриальное государство», а равно и другими авторами.) «То, что хорошо для Gеnеrаl Моtоrs, хорошо для всей страны», — сказал Чарли Уилсон, бизнесмен и один из членов кабинета при Эйзенхауэре. Интересно проследить — год за годом, — какая часть населения по-прежнему согласна с этим утверждением, и понаблюдать за динамикой изменения этой доли.

Так что финансовый менеджер в метафорическом зеленом козырьке уже не будет работать в мире, где рынок полностью определяет, что будет производиться (и навязываться), и не будет работать в обществе, которым управляют бизнес-решения. Капитала все меньше, а прибыли все легковеснее. Он все еще ищет свои три акции, которые должны удвоиться в цене, но спектр его возможностей все уже и уже. Он всегда приглядывался не просто к прибыли (Е), а к темпу изменения ожидаемой прибыли, Е + Е, и в долгосрочной перспективе — в широкой перспективе, макроперспективе, назовите, как хотите — его ожидания снижаются.

Ничем не гарантированные ожидания — неотъемлемая часть всех известных нам рынков. Без них компьютеры спокойно подсчитывали бы доходность, а все уже в 10.05 отправлялись бы по домам или, что более вероятно, на какое-нибудь совещание, придуманное специально для того, чтобы занять рабочее время. Ожидания — это то, что Кейнс называет «животным духом»:

Ни одна из предсказанных катастроф не произойдет завтра. Кстати, тот же Кейнс сказал, что «в долгосрочной перспективе все мы умрем». Мы действовали в последовательности коротких периодов, а те, кто вглядывался в перспективу, делали это на свой страх и риск. У нас есть рынок, способный вместить в себя все услуги и все производство, так что нас, скорее всего, ждут еще многие часы веселой игры в замещение. Но если мы откажемся от «бескрайних равнин» нашей «ковбойской экономики», то новый сузившийся горизонт неизбежно повлияет на нашу способность верить в возможность безнаказанно экстраполировать и множить, в то, что те три горячие акции, о которых нам шепнули во время ланча, могут подняться с 5 до 100. Мы уже потеряли наших «ковбоев» — так я, бывало, называл некоторых сограждан, а если скукожатся и наши Бескрайние небеса, то нам придется отказаться от кое-каких фантазий. Но, в конце концов, фантазиями они всегда и были — так что, возможно, у нас найдутся другие источники энергии, чтобы и дальше вращать колеса.

Разобравшись таким (несколько вольным) образом с духом капитализма, давайте посмотрим, что делать с Протестантской этикой. Эта фраза определяет бережливость и предприимчивость, отсрочивание удовольствий и упорный труд как понятия, одобренные самим Господом Богом. Такая этика идет рука об руку с пуританским характером, мрачноватым и безрадостным взглядом на жизнь. Этика эта удачно описана в конфиденциальной записке менеджера компании Fоrd, где он жалуется на то, что она исчезает: «Традиционная трудовая этика, исходящая из того, что упорный труд — это и добродетель, и долг, разрушается все больше и больше». (Вы уже видели зерна этого конфликта, потому что если Доблестный Принц в Рinк Еlерhаnt говорит: «Я не собираюсь надрываться ради кого-то. Я не делаю этого… даже ради себя», — то можно с достаточной уверенностью предположить: он уже не верит в то, что «упорный труд — это и добродетель, и долг».).

Мы можем и дальше пользоваться — как это все и делают — термином «Протестантская этика», но вообще говоря, нам стоило бы отделить Протестантство от Этики. Мы называем ее так, потому что так назвал ее Макс Вебер в одном из своих классических трудов по политической экономии. Социологи и политэкономисты до сих пор посылают студентов в книжные магазины за Максом Вебером, а не просто за Протестантской этикой или за Духом капитализма. Текстильщики Северной Франции — католики все до единого — отправляли письма своим сыновьям и друг другу, а содержание этих писем идеально укладывалось в понятие Diе рrоtеstаntisсhе Еthiк[37]. Вебер, конечно же, не утверждает, что протестантизм был единственным источником капитализма. Жюльен Фрейнд в своем комментарии к работам Вебера пишет, что Протестантская этика — по меньшей мере, отчасти — была реакцией на марксовские исключительно экономические мотивы. Эмбриональный капитализм существовал в самых разных обществах: в Вавилоне, Индии, Китае и Риме, однако «дух» капитализма развился и окреп только с появлением лишенного тайны и чуда протестантства, с его рациональностью и рассудочными основаниями. (Вскоре мы к этому вернемся с возражениями от контркультуры.) Сопутствовавший протестантству аскетизм проповедовал, что человек обязан упорно трудиться, дабы преуспеть, — а преуспеяние есть знак избранничества Божия — однако не должен тратить приобретенное богатство, ибо только строгая жизнь радует Господа. «Таким образом пуритане неустанно накапливали капитал». Даже кейнсовские предположения в его «Эссе об убеждениях», судя по всему, базируются на определенном типе протестантского общества, где богатство возрастает, потому что увеличивается разрыв между производством и потреблением.

При всех разговорах о предприимчивости, бережливости и пути к спасению, Протестантская этика ныне расцвела пышным цветом в крайне непротестантской стране — Японии. Несколько лет назад, находясь в Японии, я задавал многим японцам один и тот же вопрос: сколько дней составляет ваш ежегодный отпуск? И получал ответы: два дня, один день, три дня. Почему так мало? Ну, потому что, если работаешь во время отпуска, то платят больше, а пляжи и так забиты до невозможности. Я помню свой разговор с японским переводчиком моей книги — кстати, директором Банка Японии. Мы сидели на полу со скрещенными ногами, хватая палочками кусочки сырой рыбы, а изящная дверь волшебным образом обрамляла вид на японский садик.

— В 1960-е гг., — сказал досточтимый директор, — наш объем производства превышал тот же показатель в Италии, Франции, Германии и Англии. С таким темпом роста мы обойдем СССР в 1979 г. Каким образом? Наши люди откладывают 20 % своего заработка. Ни одна другая страна не имеет такого уровня сбережений. В США откладывается порядка 6 %.

Так оно и есть. И если наступают неважные времена, когда люди становятся чуточку прижимистее, а уровень сбережений подскакивает до 8 %, президент собирает в Кэмп-Дэвиде экономических советников и требует от них ответа. Что, черт дери, происходит с нашим Потребителем? Как нам его оживить?

— Конечно, — сказал помощник директора, — мы обойдем Соединенные Штаты не раньше, чем…

Все разом умолкли, потому что со стороны помощника это было крайне невежливо.

— Не раньше, чем в 1990-е, — сказал директор. — А к тому времени многое может произойти. У нас ведь накапливаются и социальные задачи.

— Но мы добились всего без ресурсов, без нефти и без излишков продовольствия, — сказал помощник. — Предприимчивость и бережливость. Предприимчивость и бережливость.

(Утренний хор перед началом работы в Осаке поет гимн своей альма-матер, способный напугать создателей модели истощающейся Земли:

Предприимчивость и бережливость, самоотдача и рвение… Можно представить Соединенные Штаты и без этих понятий, но нельзя — без мифологии и этики, которая за этими понятиями стоит. На кону — счастье Артура Бернса: всегда ли у нас будет инфляция издержек, останемся ли мы Страной номер один, как того хотел президент Никсон, что станет с нашей мечтой о богатстве? Здесь, как видите, все конкретно.

И снова — из докладной записки менеджера компании Fоrd:

Для многих традиционная мотивация — гарантия занятости, пристойная зарплата и перспектива личной карьеры — оказывается недостаточной.

Недостаточно! Наличия работы, денег, личной карьеры? Вы знаете, что нам пришлось забыть и от чего отказаться, чтобы дойти до такого?

Я процитирую достопочтенного Коттона Мэзера[38]:

…и так далее, вплоть до Рооr Riсhаrd's Аlmаnас[39]: спящая лиса остается без курицы, одно сегодня стоит двух завтра, усердие есть мать удачи, рано лечь и рано встать — значит обеспечить себя работой, пристойной зарплатой и перспективой личной карьеры.

Распространение этой этики на промышленную Америку стало настоящим триумфом. Однако у вице-президента Fоrd возникает проблема: очень трудно убедить человека, что его работа на конвейере и есть Призвание. Паства Коттона Мэзерса относилась к этому со всей серьезностью, как и он сам: «Человек — и его потомство — немного обретет, приняв на себя такое призвание, к которому Господь его не призывал». Призвание должно было быть не только приемлемым для человека, но и разрешенным. Тогда работа становится и менее тяжелой, и более достойной того, чтобы за нее молиться:

Согласитесь, довольно трудно представить, скажем, такое: «Ма, я постился, и я молился, и я просил Господа умудрить меня. Я знаю свое призвание — работать на конвейере Fоrd за $4,57 в час».

Вероятно, это упрощение, но вы скорее будете надрываться тогда, когда все постятся и молятся за вас и за то, чем вы занимаетесь, и ваши весла гребут по направлению к берегу Вечного Блаженства, чем в том случае, когда все это — неправда. И если вы Форд, то при исчезновении в стране этого духа у вас возникнут серьезные проблемы.

Но дух этот исчез не повсеместно. В литературе он еще жив. «Самодостаточность» и «Благосостояние» Ральфа Уолдо Эмерсона — прямые потомки Коттона Мэзера и Бедного Ричарда: будь не просто предприимчив — будь умен, впитывай и вкладывай. Епископ Лоуренс, глава епископальной церкви на стыке ХIХ–ХХ вв., сказал со всей серьезностью: «В конце концов, богатство приходит только к нравственному человеку. Благочестие и богатство идут рука об руку». Некоторые из наших крупнейших компаний даже сегодня дают рекламу, которая вполне могла быть написана кем-нибудь из социал-дарвинистов, а курсы Дейла Карнеги построены на принципах, сформулированных Бенджамином Франклином. «Тот, кто лидирует в бизнесе, каждый день читает Wаll Strееt Jоurnаl». (Вы видели по телевидению рекламу о Том, кто лидирует в бизнесе? Бизнес представлен в виде площадки для прыжков с шестом, планка стоит на отметке в 30 м, и бедолага в деловом костюме, в шляпе и с портфелем, нервно поглядывает на нее и ощупывает пальцами шест. В первой попытке он сбивает планку, но преодолевает ее со второй попытки — вероятно, потому, что читает Wаll Strееt Jоurnаl. Не спорю, Wаll Strееt Jоurnаl вполне может считаться одной из лучших газет в стране, но я полагаю, что каждый, кому его работа представляется планкой на 30-метровой высоте, выбрал не то Призвание и ему стоило бы молиться, чтобы Господь его направил на путь истинный.).

В то время как литература Протестантской этики 300 лет заклинала каждого в этой стране быть предприимчивым и бережливым, трезвым и мудрым, — или, выражаясь словами ученых, призывала «отсрочить удовольствия» — возникла и литература другого типа. Литературой ее можно назвать разве что в ключе Маршалла Маклюэна, но зато она с нами каждый день, и название ей — реклама. Цель рекламы в том, чтобы склонить вас не к производству чего-либо и накоплению, а к тратам, к покупке товаров — и это продолжается вот уже минимум полсотни лет с тех пор, как массовый маркетинг и массовая реклама набрали обороты. Теперь у нас рекламные ролики в цвете, а население проводит с ними гораздо больше времени, чем прошлое поколение проводило с Коттоном Мэзером. И что мы видим? Во-первых, нам никогда не показывают работающих людей, за исключением тех случаев, когда они теряют трудоспособность и нуждаются в лекарствах: аспирин, болеутоляющее, транквилизаторы, таблетки от простуды. Ну, еще, правда, работа по дому — но тут пылесос «Белый Торнадо» поможет вам свести эту работу к минимуму. Во всех остальных клипах люди развлекаются — да разве можно продать прохладительные напитки, не демонстрируя серферов в бирюзовых волнах прибоя? Человек живет один раз, гласит реклама пива, а потому наслаждайся всем, чем можешь, — и персонаж рекламы, ну конечно на борту своей яхты, тянется за банкой с пивом. А авиалинии? Это вообще колокол, возвещающий конец Протестантской этики: «Летишь сейчас — платишь потом!» Раn Аm доставит тебя на остров, купающийся в солнечных лучах, где вся твоя оставшаяся жизнь пройдет на пляже (призвание, которое Коттон Мэзер вряд ли одобрил бы), а компания Еаstеrn просто мечтает о том, чтобы ты, Боб, Кэрол, Тед, Элис и все остальные долетели до своего уютного гнездышка на Ямайке.

Рекламное послание капитализма стало шизофренически раздвоенным: на работе будь упорен, предприимчив, сосредоточен, бережлив. Но как только ты уехал с работы — а-а-ах! — ты видел, как Кэрол и Элис смотрятся в бикини? Может быть, кому-то и удается войти в телефонную будку и выйти оттуда Кларком Кентом[40], но я сомневаюсь, что это работало в масштабе всего общества.

Реклама — эта «вторая литература увещевания» — иногда осознает этот факт и пытается убедить нас, что «отсроченные удовольствия» Протестантской этики — это дело часов, а не лет и поколений. «Ты как следует поработал, и ты это заслужил», — возвещает умная реклама — будь то реклама пива как награды за день или реклама отпуска как награды за год. Покупай, пробуй, летай.

Менее серьезное отношение к работе стало относиться и к игре. Зимой 1972 г. Колумбийский университет едва-едва смог наскрести баскетбольную команду для игр Лиги плюща: они смогли послать в Провиденс всего лишь шесть человек на игру против Университета Брауна. Nеw Yоrк Тimеs от 6 января 1972 г.: «Четверо членов команды отказались играть, продемонстрировав недовольство студентов организованной внеклассной активностью… Аналогичная нехватка игроков в прошлом месяце наблюдалась и в других колледжах». А вот слова одного из самых результативных членов команды, которые он произнес перед отлетом: «Мой отец считает, что я стал хиппи, вырожденцем, потому что после окончания школы у меня еще были все эти фантастические мечты насчет богатства и славы — я хотел стать самым лучшим адвокатом в Северной Каролине. Сейчас таких желаний у меня и в помине нет».

Сопоставьте это с идеалом экстремальной трудовой этики — Винсом Ломбарди. Вы можете сказать: конечно, солдаты и профессиональные футболисты и должны быть нацелены на победу. Но Ломбарди — далеко не случайный или поверхностный пример. Когда он умер, об этом писали на первых полосах все газеты, включая самые солидные. О его уходе из жизни со скорбью говорил президент Соединенных Штатов. То влияние, которое Ломбарди оказывал на страну и на ее президента, связано с тем, что в течение десятка лет команды, которые он тренировал, либо выигрывали чемпионат, либо занимали как минимум второе место. Вот вам этика Ломбарди, как он ее сам излагал:

А вот что говорят его игроки:

А вот что говорят его футболисты о нынешних переменах:

Эти примеры настолько красноречивы, что не нуждаются в комментариях.

Может быть, когда-нибудь наука и техника — и начисление сложного процента — достигнут такого уровня, что будет не важно, работают люди с полной отдачей или нет. Но на данный момент мы повсюду слышим разговоры об отстраненности, подавленности, «безысходности синих воротничков» и, если уж на то пошло, «безысходности белых воротничков». В промышленности это хорошо заметно из-за прогулов, текучести кадров и отсутствия достойных кандидатов на бригадирские должности, однако в чем заключается реальная суть проблемы — не знает никто.

В надежде, что Национальная комиссия заполнит эти пробелы, я скажу лишь, что можно быть уверенным в двух вещах. Во-первых, очень многие виды работы в этой стране скучны и однообразны, не способствуют развитию физического и душевного здоровья, либо неудовлетворительны в каких-то других аспектах — американская промышленность только сейчас начинает обращать на это внимание. Во-вторых, люди предпочитают работать, а не бездельничать и не болтаться без дела по дому. Они любят работать — как минимум, им нравится ездить на работу, потому что там они встречаются с друзьями, могут выпить пивка после работы или кофе во время перерыва, и это их взбодряет, тем более, что у нас пока не сложилась традиция весь день играть на лютне и считать такой день чрезвычайно удачным. При любой степени привлекательности, мотивации и удовлетворенности они всегда предпочтут пойти на работу — даже без проповедей об Этике и без перспектив достичь берега Вечного Блаженства.

В книгах, посвященных трудовым отношениям, утверждение о том, что часть проблемы заключается в привязывании человека к машине, уже стало аксиомой. Но компьютеры — тоже машины, и зарплата компьютерщиков может быть даже меньше, чем у тех, кто стоит у неэлектронных машин, однако в этом секторе промышленности что-то не слышно стонов о тоске и скуке. Может быть, разница заключается в стиле, атмосфере и кондиционированном воздухе?

Насколько упорно (или с какой самоотдачей) люди трудятся — это уже иной вопрос. Уильям Уайт-мл., а вместе с ним и другие исследователи 1950-х гг. поведали нам о двух разнонаправленных тенденциях. Менеджеры и прочий управленческий персонал стали работать по 70 часов в неделю, да еще и брать работу на дом, а рабочие стали проводить на работе меньше времени, чем прежде.

Отличие нынешних времен от прежних состоит в том, что и руководители, и рабочие теперь осознают возможности, о которых они раньше и не подозревали. Пока только осознают — выводы из этого осознания делают немногие, потому что осознание и действие не всегда сразу же следуют друг за другом. Наибольшее внимание привлекало и привлекает молодое поколение. Будущие менеджеры стали подумывать о более сбалансированной жизни, и компании стали чуточку сдержаннее в выставлении требований к корпоративной жизни. Какими бы ни были страхи Человека в деловом костюме — потерпеть Неудачу, не обзавестись Домом в пригороде, — ныне эти страхи далеко не так сильны. Меньше страшилок осталось и у промышленных рабочих. Если у тебя уже есть дом и машина, то еще один дом и еще одна машина уже перестают быть насущной необходимостью, каким бы приятным ни выглядел такой вариант. (Не так далеко от завода Vеgа в штате Огайо есть озерцо, скажем так, «синеворотничковое» озерцо, — большинство моторок и яхт на нем принадлежат рабочим с заводов. Если на озере пять яхт, то воды уже не видно, но все равно: если ты рабочий, а у тебя нет лодки, чтобы на выходных покатать детей, с большой степенью вероятности свою посудину одолжит тебе твой приятель или родственник.).

Дефицит вещей — если только это не еда, одежда и крыша над головой — перестал быть пугалом. Пугает он пока еще Человека в деловом костюме, который купился на искаженную версию старой этики, на ее ощутимые и весомые выгоды без ее же духовности. Вспомним еще раз докладную записку менеджера компании Fоrd:

Короче и точнее не скажешь. Жесткость экономической ситуации прошлых лет была неприятным, но весьма эффективным мотивационным фактором. Не обязательно было самому проходить через времена Великой депрессии — подрастая, ты слышал предостаточно рассказов о ней. Но прошло уже более 30 лет с тех пор, как Великая депрессия закончилась, и Доблестные Принцы с завода Vеgа не только не пережили ее, но и не слышали о ней толком, потому что дедушка с ними не живет. У меня было несколько встреч с Дэниелом Янкеловичем, социологом и главой одной из ведущих фирм в области маркетинговых и социальных исследований. Фирма, носящая его имя, постоянно работает в этих областях по заказу корпоративных клиентов. Янкелович рассказал мне, что столь резкие изменения в отношении к работе стали отмечаться только в последние пять лет. Смену целей работы — с зарплаты на межчеловеческие отношения и содержание самой работы — отмечает и профессор Рэй Катцелл, глава факультета психологии Нью-Йоркского университета. Понадобилось довольно долгое время — почти два поколения, — чтобы «экономический страх» как мотивация стал терять силу.

Конечно, подработки, чтобы свести концы с концами, существуют и сегодня; конечно, и сегодня карманы порой пустоваты; конечно, кое-какая безработица сохраняется. Однако массовая безработица вряд ли возможна с политической точки зрения — с этим согласны практически все, — а экономические страшилки («чтобы вправить мозги этим бездельникам, нам не помешала бы хорошая депрессия») уже исчезли из языка переговоров. Ломается то, что Янкелович называет «консенсусом жертвенности». «Жертвенность» здесь означает отсрочку в пользовании плодами своего труда: я делаю это для своей семьи, я работаю для того, чтобы мой сын жил лучше, чем я. Подобная жертвенность уже и не столь популярна, и не столь необходима. Под консенсусом, естественно, понимается согласие общества относительно того, что считать правильным образом жизни. Слом «консенсуса жертвенности» не означает, что он тут же будет заменен чем-то еще. Это значит лишь то, что ныне в картине присутствует множество элементов. Кто-то жертвует, кто-то не жертвует, но единства больше нет.

(«Если феминизм сломает знак равенства между понятиями “мужчина” и “кормилец”, как это повлияет на мотивацию? И, например, на страховку?» Эти вопросы как-то задал мне и себе Янкелович. Обмен мнениями привел к тому, что мы опоздали на ужин.).

Резюмируем: наша кривая производительности становится все более пологой не только потому, что мы превращаемся в экономику услуг, но и потому, что некоторые ключевые мотивации — духовность и страх — исчезли из сферы производства. И, может статься, наша инфляция — это надолго. Можно предположить, что некоторые рабочие будут увольняться, отработав определенное время, а потом спокойно дожидаться пенсии. Некоторые добавят к выходным еще и пятницы. Техническое обслуживание всех наших вещей (а кстати говоря, и сама сфера услуг) станет настолько непредсказуемым и небрежным, что производителям придется делать вещи, не нуждающиеся в техобслуживании: никаких осмотров через 10 000 миль и т. п. А потребители от всего этого придут в такое негодование, что перенесут его на политику — и с радостью примут еще большее вмешательство государства в сферу бизнеса.

Резюмируем: именно изобилие ставит под угрозу наши прежние преимущества. Но президенту не нужно проповедовать необходимость встряхнуться и вернуться к честному труду и оплате соответственно этому труду (что президент, кстати, делал уже неоднократно). Страна номер один не станет исключением, потому что эти факторы не останавливаются у кромки океана. Раньше или позже, но по тем же самым причинам, это произойдет во всех развитых странах Запада. Проповеди председателя Мао могли преследовать иные цели, нежели достижение берега Вечной Благодати, но тон их тот же. В промышленно развитых капиталистических странах именно первое поколение крестьян, оставивших фермы, становится поставщиком самых неприхотливых рабочих, готовых работать от зари до зари. Человек, который 16 часов в день смотрел в зад своему волу на крохотном участке земли где-нибудь в Польше, возможно, не будет жаловаться, когда появится с фибровым чемоданчиком на сталелитейном заводе к югу от Чикаго, но его внук, скорее всего, не сочтет такое существование достойным. Мы просто дальше остальных ушли от своей фермы. В Японии пока еще трудится поколение, совершившее индустриальную революцию: эти радостно улыбающиеся участники хора на заводе Маtsushitа, уверенные в том, что ничего лучше Маtsushitа на свете еще не было. А в Германии используют турок и испанцев — тех, которые еще не забыли работу на ферме, — чтобы заполнить рабочие места на заводах Vоlкswаgеn. Да, это не решает наших проблем, но одиночество нам точно не грозит.

А может быть, в этом и есть вызов. Адольф Берл среди прочих своих занятий написал вместе с Гардинером Минзом первопроходческую и ставшую классической работу на эту тему: «Современная компания и частная собственность». В одной из более поздних книг, «Американская экономическая республика», Берл пишет, что мы обладаем гибкой реакцией, которую он назвал «трансцендентальным преимуществом». Он имел в виду те качества, которые принесли процветание Израилю, но не Ираку, Нидерландам, но не Болгарии — иначе говоря, некую творческую энергию. Именно она дала толчок нашей системе не в направлении прибылей, а в направлении — вы готовы? — красоты и истины. В более молодой и более оптимистичной Америке это не казалось таким уж странным. И если в нас это — или хотя бы что-то подобное — еще сохранилось, то мы сумеем привлечь людей к работе, не прибегая ни к проповедям, ни к экономическим страшилкам. Это нелегкая задача и серьезный вызов, но наиболее удачливые из наших граждан — те, кому довелось это испытать самим, — знают, что при благоприятных обстоятельствах можно рвать жилы, испытывая при этом радость от проделанной работы.

Мы игнорируем революции на свой страх и риск. То, что наблюдается ныне, может привести к серьезным и глубоким переменам, а может и не привести, однако известно, что даже когда перемены происходят внешне стремительно, идеи, за ними стоящие, витают в воздухе задолго до этого. Наш человек в зеленом козырьке за офисным столом размышляет о том, куда идет мир. Если бы он сидел в лондонском Сити в 1913 г., то был бы одним из коммерческих властелинов мира. Капитал стекался бы к нему отовсюду: от электроэнергетических компаний в Москве, пивоваров в Чехии, троллейбусных линий в Шанхае, яблоневых садов в Тасмании, нефти в Мексике, ферм в Техасе и Аризоне, оловянных копей в Малайзии, конопли в Танганьике и железных дорог по всему миру. Полвека спустя наш человек все еще за офисным столом, он слегка пообносился, но по-прежнему работает, однако его роль в мире и сам этот мир изменились.

В этом месте метафора должна потерять смысл, потому что революции не совершаются аккуратненько и за офисными столами. Если перемены достаточно серьезны, то рамочка, через которую мы до сих пор смотрели на сцену, исчезнет. Правда, офисный стол останется на месте, но за ним уже некому будет сидеть.

Однако повторю еще раз: толика скептицизма лишней здесь не будет. Вот вам пример. Просматривая огромное количество литературы, я не раз натыкался на такую фразу: «Наша молодежь бунтует». Автор фразы, как правило, многословный и концептуальный тип, чаще всего из университетских кругов, и на самом деле он имеет в виду вот что: «Мои старшекурсники бунтуют» или «Мои студенты только что закончили читать Маркузе и заявляют, что по горло сыты Системой». Кстати, инженерные факультеты куда реже сообщают, что их студенты взбунтовались.

Это говорится вовсе не для того, чтобы списать со счетов небольшие группы людей. Они могут иметь символическое значение для всех остальных, выражая то, что чувствуют многие. Но я думаю, надо все-таки понимать, в каких кругах это происходит. Тепличные люди пишут о тепличных людях — иными словами, университетские преподаватели и авторы говорят о студентах, которые со временем, возможно, перестанут быть тепличными типами, защищенными от жизненных штормов и заморозков, но которые, тем не менее, находятся на такой стадии жизни — в университетах и колледжах, — где они защищены от внешних сил, формирующих жизнь всех остальных. Просто сами цифры стали гораздо более внушительными. Двадцать пять студентов не окажут такого влияния, как миллионная армия «контркультуры», но миллионная контркультура возможна благодаря экономике в триллионы долларов, которая и позволяет нам иметь, среди прочего, восемь миллионов студентов. Когда каждый человек каждый день пашет по 16 часов как вол, никакой контркультуры не возникает.

Конечно, я не тратил бы ни время, ни бумагу, если бы думал, что мы все еще пребываем в 4 июля 1955 г., во временах царствования Эйзенхауэра. Несмотря на всю свободу, которая царила во времена нашей учебы в университетах, сейчас происходит Что-то новое. Я — член одного клуба, расположенного в величественном старом здании в Нью-Йорке. Клуб по задумке его основателей должен быть пристанищем Выдающихся интеллектуалов, и, как мне кажется, попал я туда потому, что кто-то счел «Исследование о природе и причинах богатства народов»[41] трудом вашего покорного слуги. В клубе уже полно менеджеров благотворительных фондов и адвокатов с Манхэттена, а средний возраст членов — 94,3 года, потому что менеджеры благотворительных фондов и адвокаты с Манхэттена отличаются поразительным долголетием. Как бы там ни было, следуя предписаниям высокоинтеллектуального общения, одним прекрасным вечером мы принялись обсуждать книгу Чарльза Райха «Молодость Америки». Из всех революционных трактатов именно этот вызвал наибольший интерес. Корпоративная Америка — между прочим, идея, позаимствованная из старой классической работы Берла и Минза, — захватила власть в стране, движимая ничем иным, как тупым желанием сохранять эту власть вечно. «Этот аппарат власти стал безмозглым чудовищем, уничтожающим окружающую среду, отменяющим человеческие ценности и взявшим в свои руки полное господство над умами и жизнями подданных». Мы не фантастически богатая страна, напротив, мы безнадежно бедная страна, потому что у нас беспорядок, коррупция, лицемерие, война, искаженная система приоритетов, искусственность рабочей и культурной среды, бессилие народа, отсутствие общности и потеря чувства собственного «я». (Я приношу извинения за отрывистость и резкость сформулированного мною резюме.) Но в результате биологической потребности возникает новое сознание — «на мертвых землях Корпоративного государства, как цветок, пробивающийся сквозь асфальт». Революция — дело индивидов, революция происходит в культуре, а смена политической структуры станет всего-навсего ее заключительным актом.

Я изучал эту работу внимательно и с интересом. В ней множество не только наивных, но и туманно-банальных утверждений, некоторые из которых просто не могут не вызвать смех. Мистер Райх семь раз заявляет, что в продаже нет кускового арахисового масла, потому что Корпоративное государство своей властью разрешает продажу этого масла только в гомогенизированном жидком виде. Корпоративное государство дает нам сноумобили «вместо снегоходов, чтобы зимний лес содрогался от визга машин». Однако автор в четырех местах восхваляет легкие мотоциклы, потому что они позволяют нам «снова обрести чувство свободного движения» (он явно не пытался читать или просто думать на тихой улице, по которой взад и вперед гоняет подросток на новеньком мотоцикле марки Ноndа). Он превозносит Моbу Grаре за позитивное чувство, выраженное словами «Какой прекрасный нынче день»[42], но при этом, на мой взгляд, несправедливо игнорирует «О, что за прекрасное утро» (Сознание I) и песню Пегги Ли «Вот это славный денек!» (Сознание II). Но, в общем, все это игры и забавы. Что меня задевало всерьез — так это то самое «тепличное мышление».

Однако через пять минут после начала дискуссии я отшвырнул блокнот, потому как спора не получилось. Почтенные старейшины тоже прочитали книгу и потому пребывали в такой ярости, что даже не слушали, а их лица налились кровью над белыми воротничками. Что во всем этом может быть опасного? Мне с ходу пришлось поменять позицию и принять на себя роль адвоката другой стороны, потому что тезис старейшин звучал так: «Ничего подобного не существует». Я же пытался объяснить, что, невзирая на всю приблизительность оценок, происходит Что-то новое.

В трактате Жана-Франсуа Ревеля — памфлете, в целом направленном против его соотечественников-французов, — написано, что только в Америке может произойти настоящая революция: «Это революция нашей эпохи… Это единственная революция, в которой соединились культурная, экономическая и техническая мощь, а также всеобщее утверждение свободы в противоположность прежним архаичным запретам». (Приятно хоть от кого-то услышать, что мы все еще пытаемся.) Далее автор перечисляет политические действия, которые уже реализовались: сидячие забастовки, марши за гражданские права, студенческие волнения и т. д.

Однако в этой дискуссии следует вынести за скобки политические аспекты. Марта Митчелл[43], выглянувшая в окно и увидевшая толпящихся на улице студентов, может, конечно, вообразить, что это революционная толпа Петрограда 1917 г., но мало кому еще такое привидится. Не менее важно вынести за скобки и то, что можно определить как стиль. Длинные волосы не обязательно выражают что-то серьезное и глубокое — сравните фотографии выпускников 1872 и 1972 г., и вы увидите, что бороды и бакенбарды очень похожи. Единственная разница в том, что в 1872 г. папочка студента-выпускника выглядел точно так же. А если мы отвлечемся от политики и стиля, то остается, пожалуй, поведение — где-то там и прячется революционная идея. Вот она, в самом кратком выражении: «Куда вообще ведут нас все эти очень неглупые люди?» Ведь и Макджордж Банди[44], и Роберт Макнамара[45] были одними из умнейших людей своего поколения! «Сознание II, — пишет Райх, — основано на функционировании логики и механики, нереальными для него являются природа и субъективный человек… Сознание III с подозрением относится к логике, рациональности, анализу и принципам».

За примерами того, что вызвало такую подозрительность по отношению к логике, рациональности и объективности, далеко ходить не приходится. Вот вам один — и более чем красноречивый. Если мы не остановим коммунистов во Вьетнаме, они подумают, что мы трусы, и завоюют всю Азию — и так далее. Мы анализируем проблему. Посылаем туда х солдат и сбрасываем у миллионов тонн бомб. Каждый день на телевизионных экранах подсчет побед и потерь: «Их — 5357, нас — 422; усмиренных деревень — 324». Завтра мы снова ведем в счете, и послезавтра тоже. Они видят счет — и мы видим счет. Следовательно, мы выигрываем эту войну, утверждаем наши принципы, а коммунисты получают хороший урок. Все это — в количественных оценках — и есть то, что Янкелович называет ложными доводами Макнамары:

Потому и получается, что чувства, эмоции, ритуал и магия подсознательных революционеров превращаются в бунт. «Существовала и существует отчетливая тенденция, — пишет Теодор Роззак в книге «Создание контркультуры» (серьезное эссе, которое читать не так уж и легко), — относить все, что не вполне поддается эмпирическим и математическим манипуляциям нарождающегося сознания, к какой-нибудь всеобъемлюще негативной категории (по сути, к культурному мусору): “бессознательное”, “иррациональное”, “мистическое” или “чисто субъективное”».

И снова Райх:

Это по сути и есть настоящий конец Протестантской этики. Это означает не только то, что обдолбан каждый чувак,[46] — это означает конец рациональности, которая, собственно, и привела к расцвету капитализма.

«Все подается так, — пишет Янкелович, — словно великие победы, одержанные в веках протестантизмом, индивидуализмом, рационализмом, наукой и индустриализацией, были достигнуты страшной ценой — ценой уничтожения сообщества». Давая дефиницию сообществу, Янкелович цитирует другого социолога, Роберта Нисбета:

Макс Вебер, один из основателей социологии, чья фраза и задала для нас мелодию исполняемой здесь сонаты, глубокий историк рационализма, не раз задумывался о том, не лишается ли жизнь — при набиравших силу секуляризации и рационализме — своей тайны, очарования и смысла.

Но очевидно — а «очевидно», согласитесь, вполне рациональное наречие, — что сложное технологическое общество не исчезнет. Небольшие группки людей могут пытаться от него избавиться, строя свои коммуны с последним изданием «Каталога всей Земли»[47] в руках. (Я совершенно не иронизирую по поводу этого альманаха; лично мне было бы приятно увидеть какую-нибудь из моих книг в нем среди керосиновых ламп и гончарных кругов.) Всем же прочим остается как-то приспосабливаться, пытаясь объединить то, чего нам недостает, с тем, что у нас пока еще есть. Мы можем воспользоваться внешне рациональным подходом к оценке — для наших собственных рациональных и управленческих целей — этих перемен в этике и духовности. Однако полное принятие нерационального мира означало бы отказ от нашей исторической роли.

Как бы то ни было, однако иррациональность, тайна и магия — совсем не чуждые факторы на наших финансовых рынках. Это и было одной из центральных идей прошлой книги «Игра на деньги»: показать, что, в то время как язык Игры построен на рациональности и точности, сама Игра строится на поведении людей, со всеми присущими ему тотемами и табу, которые сделали бы честь любому племени где-нибудь в Новой Гвинее.

Перемены не происходят в течение одной ночи. Моральный кодекс, позволивший накапливать капитал на протяжении последних нескольких сот лет, поощряет в нас стремление к целенаправленности. В своем замечательном эссе «Экономические возможности для наших внуков» Кейнс писал:

Может статься, что эпоха целенаправленности с ее имманентным требованием жертвенности начинает выдыхаться — пусть и очень постепенно. Это не значит, что другая эпоха или что-то там еще уже здесь, у дверей. Контркультура, возможно, не самый лучший проводник в будущее, уже потому, что она определяет себя через свою противоположность — ей легче описать то, против чего она бунтует, чем то, за что она стоит. Но все это может подтолкнуть нас к созданию некоего синтеза, заставить нас расширить понятие «рациональности», чтобы нащупать пути к консенсусу. Задолго до появления самого термина «контркультура» Кейнс описывал односторонность общества накопления. «Нас слишком долго учили стремиться, — говорил он, — а не наслаждаться». Может быть, через сотню лет, писал Кейнс, — сотню лет, считая с 1931 г., — главной проблемой человечества станет умение жить гармонично, мудро и хорошо.

Что же привело нас к этому перекрестку? Наука и сложный процент, развитие технологий и накопление богатства. Как мы видели, некоторые члены нашего общества изобилия и постизобилия уже прониклись этим духом.

Увы, наши взгляды как на науку, так и на сложный процент меняются. Наука уже не представляет собой абсолютное добро, как казалось в позднюю Викторианскую эпоху: радио плюс Пастер плюс электричество плюс паровой двигатель. Существуют даже сомнения в том, насколько ровно развивается наука: в своей книге «Структура научных революций» Томас Кун утверждает, что каждое поколение ученых переписывает учебники для того, чтобы наука была представлена в некоей непрерывности. Что же касается сложного процента, то Кейнс уточнил и этот момент во фразе, которую обычно не замечают: «при том условии, что не будет ни масштабных войн, ни серьезного прироста населения». Сложный процент не решит наших экономических проблем, если население растет быстрее, потому что в знаменателе у нас всегда стоит «на душу населения».

Повороты на пути встречаются неожиданно. Всего одно поколение назад наши индустриальные общества были озабочены тем, как поднять уровень рождаемости. Если бы мы действительно могли рассчитывать на «амортизационную подушку» науки и сложного процента, то в этом случае, наверное, с радостью и надеждой ожидали бы дня, когда (это снова Кейнс) «произойдут серьезные изменения в моральном кодексе… Мы наконец-то сможем избавиться от всех социальных обычаев и экономических подходов, влияющих на распределение богатства, вознаграждения и наказания, которые мы теперь пытаемся сохранить любой ценой, поскольку они невероятно полезны для накопления капитала».

А что же мы будем делать утром в понедельник?

Все вышеизложенные интеллектуальные упражнения попадают в опасную рубрику долгосрочных ожиданий. А мы уже знаем, что инвестор, ориентированный на долгосрочную перспективу, неизбежно кажется — и это снова Кейнс — «эксцентричным, нетрадиционным и опрометчивым в глазах большинства». Если долгосрочному инвестору удается преуспеть, это лишь убеждает остальных в его нетрадиционности. Но в случае неудачи «он не может рассчитывать на снисхождение. Житейская мудрость учит: для репутации лучше проиграть в рамках традиции, чем преуспеть нетрадиционным образом». А тем временем…

Если у нас останется капитал, но не будет сообщества, мы все равно сможем попытаться вырастить сад. Даже Просвещенный сказал, что какое-то время нужно отдать на то, чтобы рубить дрова и таскать воду. Но было бы непростительной глупостью не осознавать, пусть даже преследуя конкретные и узкие цели, те изменения, которые происходят вокруг. И это осознание не имеет ничего общего с традиционной нацеленностью на рациональную точность игры с цифрами.

Пока же механизм и структура рынков, на которых идет наша игра, живы — и по-прежнему на месте. На месте валюта и Супервалюта. Может быть, некоторые из игроков немного отяжелели. Нам всем приходится решать, как расходовать свою энергию. Некоторые вещи таковы, каковы они есть, а не таковы, какими нам хотелось бы их видеть, — именно так всегда и бывает. И если вы все еще в Игре, что ж — желаю вам и успеха, и радости от участия в ней.