Твари.

2.

Сергей, подойдя к майору, отдал Алине небольшой саквояж, который держал до этого, и вопросительно взглянул на Кремера. Тот молча кивнул в сторону скамейки. Телешов посмотрел в направлении кивка и побледнел как полотно. Наговицына сразу же двинулась к телу погибшего.

— Алина Витальевна! — позвал Кремер. Та обернулась. — Вы бы хоть поинтересовались, безопасно ли туда перемещаться?

— Земля вокруг скамейки просматривается хорошо. Если бы гремучника не спугнули, был бы рядом. Так что вряд ли мне что-то угрожает. — Она направилась к скамейке.

— Гремучник? — Кремер повернулся к Сергею. — Значит, уже удалось выяснить? — Он покрутил головой. — Какой к черту гремучник? Откуда?

Телешов секунду помолчал, прежде чем ответить.

— Выяснить, как я понял, удалось немало. Но и не сказать, чтобы достаточно.

— То есть? — Кремер сказал это на ходу, шагая к Алине, внимательно осматривавшей труп со всех сторон. Сергею ничего не оставалось делать, как последовать за майором.

— То есть, яд, скорее всего, того же типа, что и яд гремучих змей.

— Так, значит, выяснили?

— Да. Как и то, что таких змей не бывает. В природе не бывает. Ни в Аризоне, ни в Мексике, ни тем более в Питере.

— Бывает, — спокойно, но твердо сказал подошедший к ним участковый. — Галлюцинациями я до сих пор не страдал.

Наговицына резко повернулась к нему.

— Так вы видели?

Костя кивнул.

— Расскажите. Все, что видели. До деталей.

Майор обернулся на шум двигателя. Во двор въезжала машина, приехавшая за телом. Кремер поднял руку и жестом показал, чтобы труповозка остановилась.

— Да какие уж тут детали, — Костя пожал плечами. — Я и видел только, как она в подъезд вползала.

— Размер, цвет, форма головы?

— Голову не видел. Видел тело. Размер… Да здоровенная, вот такая примерно в обхвате, — участковый показал, раздвинув указательные и большие пальцы рук. — Как минимум.

Во двор въехала еще одна машина — микроавтобус с криминалистами. Кремер кивком указал Алине на выходивших из машины людей: теперь можно будет вплотную заняться осмотром трупа. Наговицына кивнула, продолжая внимательно слушать Костю.

— Цвет… Цвет темновато-коричневый, это точно. Но с краснотой такой цвет… — Участковый прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти то, что он видел. — И рисунок был. То есть, не гладкого цвета гадина. Был рисунок.

— И какой?

— Как будто линии — крест-накрест. Как у питонов или удавов, я не знаю. — И, словно отвечая сам себе, участковый задумчиво произнес: — Но питоны-удавы все-таки не ядовитые…

— Спасибо, Костя. И питоны, и удавы действительно не ядовиты. А то, что видели вы, было не питоном, это уж точно. — Алина Витальевна подошла к группе криминалистов. Фотограф обходил скамейку со всех сторон, безостановочно щелкая затвором.

— Скажите, тело можно раздеть? — спросила Наговицына.

— Здесь? Сейчас? — Судмедэксперт, начавший осмотр трупа, с удивлением воззрился на нее.

— Хотя бы до пояса.

Криминалист посмотрел на майора. Тот покачал головой.

— Алина Витальевна… На дома посмотрите. В половине окон люди торчат. Им на сегодня кошмаров хватит.

— Тогда тело надо как можно быстрее перенести в машину и осмотреть там. Мне просто необходимо видеть место укуса.

— Это другое дело, — согласился майор. — Белецкий, ты закончил?

Фотограф кивнул.

— Тогда иди щелкни вон тот подъезд. И дверь в подвал. Только в сам подвал не суйся.

Фотограф, двинувшийся было к подъезду, остановился.

— Вы что, серьезно?… Она что, там?

— Там. Да не бойся ты, мы подвальную дверь прикрыли прочно.

Белецкий снова направился к подъезду, но шел осторожно, словно ступая по минному полю. Кремер обратился к криминалисту:

— Ну что, продолжим в машине?

Несколько человек стали укладывать тело на носилки. Алина тем временем достала сотовый телефон и принялась набирать один номер за другим, обмениваясь с собеседниками короткими фразами и заканчивая каждый разговор адресом места происшествия.

Телешов стоял между людьми, сгрудившимися у скамейки, и злополучным подъездом. Он вытянул ладони и развел пальцы в стороны. Руки не тряслись, но Сергей все равно чувствовал, как внутри его колотит мелкая, противная дрожь. Страх. Чудовищный сон оказался явью, и страх, всегдашний спутник ночных кошмаров, окончательно вырвался на свободу. Сейчас Сергея беспокоила не школа, не люди, живущие в соседних домах, не опасность, которой подвергались все вокруг: взрослые и дети, добропорядочные граждане и спившаяся бомжевая публика. Точнее, сознание его фиксировало проблему именно в этом, «правильном» плане, но бессознательное отбойным молотком вколачивало в мозг одну-единственную истерическую мысль: бежать. Бежать, бежать, БЕЖАТЬ! Бежать куда угодно: в другой район, в другой город, на север, на восток, на Марс — куда угодно, но бежать. Он понимал, что мысль эта не только истерична, она совершенно не реальна — Бог мой, куда бежать, к кому, на чем, на какие шиши? Почти невидящими глазами он смотрел, как тело несчастного пенсионера аккуратно уложили на носилки и перенесли в машину, как Алина с двумя криминалистами влезли в нее, а Кремер с участковым Костей направились к подъезду, откуда очень быстрым шагом и с выражением явного облегчения на лице вышел фотограф.

Бежать… А ведь они, другие — Алина-Ламанча, Костя, майор, молодые парни из наряда, стоявшие на своих постах вокруг двора, криминалисты, врачи и санитары «скорой», люди, смотревшие из окон, школьники, пенсионеры — эти другие не побегут. Одни — потому что им, как и самому Телешову, некуда и не на что. Другие — потому что не привыкли убегать. Убегать от опасности, от проблем, от трудностей и тягот, от необходимости решать эти проблемы и преодолевать эти трудности и тяготы каждый день, каждый Божий день…

Сергей вдруг подумал о себе самом с поразившей его злостью. Не жизнь, а сплошной забег. Марафон, где финишная черта всегда оказывалась в одном и том же месте: его однокомнатной квартирке, забитой книгами, неухоженной, безнадежно холостяцкой и как бы вполне защищенной от всех треволнений внешнего мира. Р-р-раз — и как в детстве под одеялом. Ни чудовищ, ни драконов, ни прочих ужасов. Его марафон последних двух десятилетий начинался забегом на бесчисленные митинги, где одни с ловкостью фокусников ковали свое личное светлое будущее, а другие, одурев, как и Телешов, от внезапно нахлынувшей свободы, орали свое «за» всему, что предлагали иллюзионисты на трибунах, и свое «долой», протестуя против того, что те же страстные ораторы призывали разнести в драбадан. Орали потому, что наконец-то можно было открыть рот — и как же было не орать… А потом новые забеги: к газетным киоскам за кипами жадно прочитываемых газет, к старенькому телевизору с теми же страстными борцами за народную волю, переместившимися с трибун на телеэкраны, забег на малогабаритные прокуренные кухни, где оравшие вчера спорили о том, что надо будет орать завтра — и снова забег за забегом, на митинги, марши протестов, всенародные акции братания, «возьмемся за руки, друзья» и «враг не пройдет»… Нескончаемый интеллигентский марафон все-таки завершился, и в полном соответствии со сценарием: вожди народных масс вместе со свитой обустроились так, как не снилось всей прежней элите геронтократов, а наоравшиеся до хрипоты и вдруг растерявшиеся участники массовки финишировали в своих неухоженных, но по-прежнему забитых книгами квартирках. Как в детстве под одеялом, нырнул — и ни чудовищ, ни страхов, ни прочих гадостей. Разве что бессильная злость, смешанная со стыдом — а то и другое вполне надежно гасилось водкой, чаще всего в тех же компаниях на тех же малогабаритных прокуренных кухнях… «А пошли вы все…» Что ж, подумал Сергей, как бегали, так и добежали. Девиз каждого прожитого дня и жизни в целом свелся к поэтично звучащей латинской фразе, где-то и когда-то читанной: Nоli mе tаngеrе. «Не тронь меня». Или, в переводе более прозаическом, «а пошли вы все…».

Он попытался представить себе Кремера, Костю или хотя бы Алину — все-таки интеллигенция по определению — среди таких бегавших и набегавшихся марафонцев, усталых, озлившихся и нырнувших под свои индивидуальные одеяла подальше от всяких страхов и тревог. Попытался представить — но… не смог.

Наговицына с двумя криминалистами забралась в машину, куда уже внесли тело. Майор с участковым тем временем подошли к подъезду, переговариваясь вполголоса. Молодые милиционеры что-то втолковывали людям, пытавшимся пройти то ли к себе домой, то ли направлявшимся к кому-то в гости. Кремер подозвал к себе старшего наряда, объяснив, что людей пропускать можно — кроме тех, что шли в первый подъезд крайнего дома, у которого они и стояли. К оцеплению подъехала потрепанная «Нива», из которой выбрался колоритный тип, похожий на картинных геологов-романтиков шестидесятых: плотная рубаха в крупную клетку, вытертые и вздувшиеся на коленях дешевые джинсы (в шестидесятые такие почему-то упорно именовали «техасами»), загорелое лицо, обрамленное рыжей бородой, и спокойный, невозмутимый взгляд. Он быстро объяснился с милиционером из оцепления, вытащил из машины странную металлическую палку с захватом на конце и рюкзак, который уж точно был родом из тех самых шестидесятых. Человек что-то спросил у милиционера и энергичным шагом направился к машине, в фургоне которой работали Наговицына и криминалисты.

— Ламанча! — позвал он.

Алина выглянула из машины и спрыгнула на землю. Они с «геологом» обнялись — как обнимаются старые друзья, соратники, однополчане. Наговицына, заметив, что Сергей смотрит в их сторону, махнула ему рукой. Телешов подошел.

— Познакомьтесь, — сказала Алина. — Коллега-герпетолог, змеелов и старинный друг, Виктор Евгеньевич Живилин. Телешов, Сергей Михайлович. Преподаватель соседней школы.

— Виктор, — коротко произнес Живилин, крепко пожав Телешову руку.

— Сергей, — сказал Телешов, стараясь казаться таким же сдержанным и энергичным.

— Привез, что смог, — сказал Живилин, обращаясь к Алине. — Однако, Ламанча, ты бы в двух словах все-таки объяснила…

Наговицына, улыбнувшись, повернулась к Сергею.

— Старинное прозвище. Не удивляйтесь.

— Я и не удивляюсь, — улыбнулся в ответ Телешов. — Я знаю.

— А, — протянула Алина-Ламанча. — Вержбицкий успел посвятить?

Сергей кивнул.

— Ну так что мы имеем? — прервал их разговор Живилин. Алина перестала улыбаться и слегка нахмурилась.

— Ситуация, похоже, серьезная, Витя. И не до конца понятная. — Она помолчала. — В машине лежит покойник. Погиб, я уверена, практически мгновенно. Причина смерти: змеиный укус. Точнее, укус какого-то вида гремучников.

— Он что, сердечник?

Алина слегка удивилась.

— Не знаю. А почему ты это спросил?

— Потому что от укуса гремучника — да и любой другой змеи — люди не умирают мгновенно. Прости, что напомнил.

— Это вторая смерть за последнюю пару дней, Витя. Симптомы те же. Включая некроз вокруг места укуса, распространяющийся с невероятной скоростью. Но об этом потом. Сейчас есть проблема и понасущнее.

— Понимаю, — спокойно кивнул Живилин. — Потому и экипировался.

Криминалист выбрался из машины и подошел к ним.

— Что дальше по плану?

— Ах, да… — Ноговицына секунду подумала. — Надо везти. Думаю, патологоанатом уже там. Я с ней переговорила, она знает, что делать.

— Что ж, тогда мы двинулись, — сказал криминалист. Он подошел к майору, что-то спросил у него и скомандовал своей бригаде: — Ребята, по коням! Здесь все!

Машина уехала. Кремер с участковым присоединились к Телешову и герпетологам. Алина представила Живилина двум милиционерам.

— Судя по всему, — Кремер не терял времени на предисловия, — змея в подвале. Во всяком случае, никто не видел, чтобы она оттуда удрала. Дверь закрыта достаточно надежно.

— Понятно, — сказал Живилин. — Я жду еще двоих своих ребят. Вот-вот должны быть.

— Что везут? — спросила Ламанча.

Живилин пожал плечами.

— Как обычно. Захваты, — он потряс металлической штуковиной, которую все еще держал в левой руке, — фонари, экипировку…

— Какую?

— Ламанча, ты же сама знаешь. Обувь в первую очередь. Сапоги.

Алина покачала головой.

— Сапоги не помогут. Я осматривала место укуса. Проникновение около четырех сантиметров глубиной. Пробьет любой сапог. Не говоря уже о том, что при броске змея может нанести удар и значительно выше голенища.

— Может, — задумчиво согласился Виктор. — Длина известна?

— Известна толщина, — сказала Наговицына. — Такая примерно? — Она развела пальцы и посмотрела на участкового.

— Да, похоже, — сказал Костя.

— Понятно. Экстраполируя на длину, выходит что-то около трех с половиной, а то и четырех метров. — Живилин хмыкнул. — Гремучников-то таких не бывает, Ламанча. Ну два с полтиной, ну еще на ладонь больше. И почему, кстати, ты так уверена, что мы с гремучником дело имеем?

— Анализ яда. Мне лично с таким сталкиваться не приходилось, но все-таки ближе всего именно к кроталотоксину. При том, что токсичнее на несколько порядков.

— О! — не совсем к месту обрадовался Живилин. — Новый зверь! Вот отловим гада, выпотрошим — глядишь, Ламанча, и я в докторах ходить буду.

Кремер, язвительно улыбаясь, вмешался:

— Такой оптимизм — просто бальзам на мое израненное ментовское сердце. Правда, пока неясен промежуточный этап между тем, что мы имеем в наличности и вашей будущей докторской. Как я понимаю, змея этого диковинного все-таки сначала надо бы изловить.

— Не изловим, так убьем… — начал Живилин.

— «Убьем» это еще лучше, — быстро согласился майор. — Но, во-первых, подвал захламлен донельзя. Так? — Он повернулся к Косте, которому этот подвал был знаком так же, как и прочие потенциальные места обитания бомжей.

— Так, — кивнул участковый. — Кроме того, света нет. Я ж не заставлю электрика идти туда лампочку вкручивать.

— Фонари у нас есть, свет не проблема, — сказал Живилин. — Если это действительно гремучая змея, то отчасти она и сама нам помочь обязана. Для того у них и трещотка на хвосте, чтобы предупредить: «Не суйся!».

— А если не будет такого предупреждения? Если тишина — а сам гремучник за какой-нибудь старой задвижкой в темноте устроился? — поинтересовалась Алина.

— А на это дело… — Живилин полез в рюкзак и достал оттуда внушительных размеров баллончик аэрозоля. — А на это дело у нас вот что есть. Мэйд-ин-не-наше, и на халяву досталось. Заокеанский коллега от щедрот душевных поделился. И дорогая, между прочим, зараза.

— Недешевая, — подтвердила Алина, вертя баллончик в руках. — Доводилось видеть.

— Что это? — поинтересовался Кремер.

— Репеллент, — объяснил змеелов. — Достаточно мощный. Его в Штатах фермеры используют, чтобы гремучники на их полях не паслись. Специально на них и рассчитан. Вот так и будем действовать: пшикать и продвигаться, пшикать и продвигаться.

— Что ж, пока все идет хорошо, как сказал оптимист, падая с небоскреба, — отозвался Кремер. — Однако светит нам все-таки не прогулка по запасникам Эрмитажа.

— Во-первых, не «нам», Петр Андреевич, — спокойно заметила Наговицына. — Пойдут только специалисты. — И, как бы предваряя его возражения, добавила: — Я ведь в следственную работу вашу не суюсь?

— Суетесь, суетесь. Кто сейчас в труповозке моими криминалистами командовал?

Ламанча рассмеялась.

— Ребят все-таки дождемся, — сказал Живилин. — Должны бы уже подъехать. А то ведь и темнеет уже.

— В подвале-то какая разница? — пожал плечами участковый. — Там и так вечная полярная ночь. Благодаря трудяге-электрику.

— Зря ворчишь, старлей, — заметил Кремер. — Коммунизм бандитизмом заменить не проблема, ибо любая власть не вечна. Но Афоня — водопроводчик он или электрик — нет, брат, Афоня бессмертен по определению.

Телешов с удивлением заметил, что действительно начало темнеть. День был теплым, как и предыдущие несколько недель, но конец сентября давал о себе знать хотя бы тем, что на белые ночи рассчитывать уже не приходилось. Он посмотрел на часы. До его дежурства в школе оставалось еще добрых пара часов, но оставаться здесь ему очень не хотелось. И на сей раз, как показалось самому Сергею, не из-за страха. Страх, впрочем, был — но это был страх за Алину-Ламанчу, ее невозмутимого коллегу, упрямого участкового, язву-Кремера, ребят-змееловов, которые вот-вот должны подъехать… Но крутиться под ногами у людей, делающих опасную работу, где на счету каждое движение и каждая доля секунды, ему казалось просто глупостью, если не хуже. Кроме того, он уже раз-другой ловил на себе взгляды то майора, то Живилина, а то и самой Алины, читая в этих взглядах: «А вы-то чем здесь собираетесь помочь?» Естественно, все с плохо скрываемым облегчением восприняли его готовящийся уход на дежурство. Телешов пожал всем руки, оставив номер школьного телефона, находившегося в пределах его досягаемости, и отправился на работу. Он пересек проспект и по диагональным дорожкам двинулся вглубь квартала, по направлению к школе. Змеюка, конечно, сидела в подвале, и это в определенной степени успокаивало — но все-таки он старался идти по центру выложенной плитами дорожки и держаться подальше от травы, обрамлявшей ее.