Твари.

2.

Корзун, стоявший рядом с незнакомым ему спасателем, первым увидел змею. Прозевал он другой момент: он так и не понял, откуда она выползла, появившись на бетонном приступочке у дверей подъезда. Сверху или из подвала, дверь в который здесь, как и во всех остальных домах, была открыта настежь?

Однако в самый первый момент его это абсолютно не занимало. Пока второй МЧС-ник с двуствольным дробовиком, остолбенев, смотрел на огромного даймондбэка, лежавшего на бетоне и судорожно дергавшего головой во все стороны, Корзун уже передернул помповое ружье и всадил в гремучника один заряд, а потом и другой. Второй выстрел, похоже, перебил даймондбэку позвоночник. Змея забилась на месте, сворачиваясь в кольца и разворачиваясь снова. Корзун выстрелил в третий раз. Картечь разорвала тело рептилии пополам.

— Е… — выдохнул второй стрелок.

— Ага, — мрачно подтвердил Корзун.

К ним с разных сторон уже спешили Болтянский и Кремер.

— С почином, товарищи бойцы! — Майор-убойщик похлопал Корзуна по плечу. — Справно службу несут, а, капитан?

— Правильно несут, — согласился Болтянский. — Здоровая змеюка, а, Корзун?

— Ага, — согласился тот.

— Нормальная, — поправил Кремер. — Не больше других, уже знакомых.

Болтянский повернулся к нему.

— А много довелось видеть?

Майор с безразличным видом пожал плечами.

— Да пару-тройку штук. Такие же, в общем. Не Змей-Горынычи.

Капитан сплюнул.

— Вблизи они те еще Горынычи.

— Так а вблизи их рассматривать не надо, — сказал Кремер. — Не самое здоровое занятие.

— Да. — Болтянский снова сплюнул. — Кто бы об этом Володьке Полухину рассказал. До того, как он с ними вблизи…

Кремер направился к двум молодым ментам, стоявшим поодаль. Один из них сжимал в руке свой «Макаров», который выхватил после первого же выстрела Корзуна.

— Для чего пушка? — поинтересовался майор.

— Так это… — пробормотал сержантик, вертя пистолет в руках.

— Смотри, сынок, — мягко проговорил Кремер. — Сам видишь, связно ответить не в состоянии. А почему? Потому что не только слова, но и мысли скачут, обрывками да ошметками. А в таком состоянии оружие в руке — неполезная штука. Для окружающих в особенности.

Молодой мент тупо смотрел на него.

— Спрячь, — сказал майор. — Спрячь и застегни. Кобуру застегни. И руке своей на сегодня команду дай: к разработке самородка русского Николая Федоровича Макарова ни даже прикасаться. Почему — сейчас поясню.

Кремер сделал жест рукой, подзывая к себе милиционеров, стоявших у остальных подъездов. Когда вся группа собралась, он продолжил свою речь:

— Слушай сюда, голуби. Вот тут коллеги из МЧС работу свою делали — завалили, как и положено, змеюку. А наш с вами коллега — пальцем показывать не стану, мне его перед товарищами стыдить незачем — пушку свою тут же вынул и то ли размахивать ей принялся, то ли сама она от избытка адреналина в руке у него заплясала-запрыгала.

Он обвел взглядом притихших ментов.

— Так вот это — чтобы ни в коем разе. Объясняю свою мысль. Змея ты из «макара» с такого расстояния ни за что не положишь. Ты этого змея не напугаешь даже. А вот своего брата — хоть МЧС-ника, хоть того же мента — это не то, что запросто, а почти что с гарантией. Я не насчет напугать, а насчет положить. Это ясно?

Один из милиционеров поднял руку.

— Так товарищ майор… А для чего ж они тогда сегодня?

— Кто? — ответил вопросом на вопрос Кремер. — «Макарычи» ваши?

— Ну да.

Майор покрутил головой.

— Н-да… Ты сегодня его что, в первый раз нацепил?

— Нет…

— Постоянно таскаешь?

— Так положено ж…

— Правильно положено. А таскаешь где?

Мент растерялся, потом похлопал себя по кобуре.

— Да вот тут же.

Кремер даже обрадовался.

— Ну, видишь? Ты же его из этого «вот тут же», по городу перемещаясь, не выхватываешь? По улицам родным с пушкой в руке не шествуешь? — Он обвел глазами окруживших его ментов. — А почему? Да потому, что место его — «вот тут же». При нормальных, конечно, обстоятельствах. Потому что «вот тут же» он не выстрелит, а в потной ладони зажатый — очень даже может. А чаще всего и стреляет. Такая нехитрая наука.

Майор выпрямился, заложив руки за спину.

— Но и сейчас они у вас не для антуражу. Потому как вы есть кто?

— Кто? — эхом отозвался один из молодых.

— Вы есть последняя линия обороны. В том числе — обороны самих себя. И завалить гниду ползучую можно будет, — даже нужно — но тогда, когда она по вот тем ребятам пройдет и дальше двинется. Не должна, конечно, пройти, но если все же — вот тут и ваш черед. И стрелять ты ее будешь с того же расстояния, с которого она сама тебя уже досягнуть сможет. А иначе боезапас с десяти метров пропукаешь, а потом чем ее стращать будешь, уголовным кодексом?

Кремер похлопал проштрафившегося сержантика по плечу.

— Вот такие на текущий момент ваши действия.

Где-то в темноте ухнули выстрелы. Несколько подряд. Потом еще два — позади соседнего здания.

— Пошли, родимые, — сказал Кремер. — Поползли. Пожаловали.

Он повернулся к ментам.

— Чего приклеились? А ну по местам живо!

Милиционеры разбежались по своим точкам.

Стрелки, стоявшие у первого подъезда, открыли огонь практически одновременно. Помповое ружье грохотало почти без перерыва, но и МЧС-ник с дробовиком замешкался буквально на пару секунд, перезаряжая свой двенадцатый калибр.

— Что? — крикнул кто-то.

— Три штуки, — отозвался стрелок с помповым. — Два дяди, один гаденыш. Мелкий был. Теперь его и не соберешь.

— Неплохой урожай для одной секции, — заметила Алина, стоявшая на метр ближе Сергея от места происшествия. Тот не отозвался. Она повернулась к нему.

— Сережа?

На лице Телешова явственно проступила бледность. Ламанча, поняв все без слов, вытянула руку в сторону освещенного проема подъезда.

— Твой?

Сергей кивнул. Потом полез в карман за сигаретами.

— Черт, глупость какая-то… Умом понимаю, что до сих пор были они наверняка в квартире какой-то, взаперти. На лестницу во всяком случае не попали бы. А вот… То есть, сидел я, лежал, спал, ел — в каких-то метрах от этой мрази.

Он взглянул на руку, в которой подрагивала сигарета.

— Ну вот. — Телешов поймал на себе взгляд спутницы. — Нет, Аля, это не страх. Ты же знаешь, по части страха я академик. Понимаешь, люди. Живут, едят, любят, ссорятся, телевизор смотрят — и вот это. В нескольких шагах. Причем оно уже каких-то таких же живших и любивших убить уже успело. То есть, за стеной у тебя, понимаешь? Это же нельзя. Так не должно ведь быть.

Ламанча кивнула.

— Не должно. Потому все эти люди здесь, что так не должно. Чтобы никогда больше так не было.

Теперь выстрелы раздавались то с одной, то с другой стороны, но не слишком близко к дому, у которого они стояли.

— Юрка, смотри! — раздался крик у предпоследнего подъезда.

Оба стрелка тут же открыли огонь. Раздалось всего три выстрела, и они опустили ружья дулами вниз.

— Готова! — крикнул один из стрелков своему офицеру.

— Одна? — отозвался тот.

— Одна, — ответил стрелок. — Пока одна…

Алина с Сергеем, не сговариваясь, быстрым шагом направились туда.

Голышев хмуро смотрел на монитор. У зеленых прямоугольничков, обозначавших дома, теперь появлялись цифры — напротив соответствующих подъездов. Оператор, сидевший в наушниках, заносил в компьютер все новые и новые данные.

— Практически по всему треугольнику, — заметил Мостовой.

— Так и должно быть, — отозвался начальник штаба. — Проникновение — через коллектор. Коллектор — единый.

— А все равно кое-где непонятно, — сказал Мостовой.

— Что именно? — Голышев вопросительно посмотрел на него.

— Вот, например. — МЧС-ник ткнул пальцем в монитор. — Сорок восьмой. Здесь у каждого подъезда по одной, две, три. А вот дом — вообще ни одной.

— Ну, во-первых, Вячеслав Алексеевич, быть их может и по пять-восемь-десять. Не все еще могли на торжественную встречу пожаловать. Во-вторых, появятся и там, где пока нет. Думаю, что появятся. Если, конечно, инженерия нам правильные схемы коммуникаций дала.

— А если нет?

— А если нет, — отозвался молчавший до тех пор Дивеев, — то бедная та инженерия будет. — Он поймал на себе взгляды обоих МЧС-овских генералов и добавил: — Шучу, конечно, шучу. Другой вот у меня вопрос свербит, и совсем, кстати, нешуточный. Возле выхода из коллектора у нас пока — тишина?

Зинченко, пристроившийся в углу и бубнивший что-то в портативную рацию, поднял голову:

— Пока тишина. Они должны сообщить сразу же, как только обнаружатся змеи.

— Вот это-то и проблема, — озабоченно произнес Дивеев. — Что тишина. А из подъездов, напротив, прут одна за другой.

— Что вы хотите сказать, Алексей Борисович? — поинтересовался Голышев.

— То, что и сказал, Дмитрий Павлович. — Фээсбэшник в упор смотрел на генерала. — Что репеллент — газ — работает, как и предполагалось. Напротив, затея с водкой этой подхимиченной…

— Затея доктора Наговицыной, — вставил Мостовой.

— Наша затея, генерал, — резко перебил его начальник штаба. — Наша. Так что затея с водкой, Алексей Борисович? Как там ее — подхимиченной?

— Не работает пока затея, вот что я на данный момент вижу, — развел руками шеф ФСБ.

Голышев кивнул.

— Верное слово «пока», — сказал он. — Пока не работает. Заработает, никуда не денется, если уж репеллент действует. Но в главном, товарищи, давайте все-таки определимся. Наговицына здесь была и есть в качестве консультанта. А решения — в том числе, пользоваться ее экспертными рекомендациями или нет — принимал и принимает штаб. То есть, мы с вами.

Он перевел взгляд на Дивеева.

— В том числе и по спирту с ангидридом. Водичкой разбавленному.

— Как, то есть, сорвался? — Свободной рукой Бардин потирал виски. — А Бетти? Так. Чуть легче. Что с Синичкиным?

— Олег Владимирович!

Бардин прикрыл трубку ладонью.

— А, Ракушан. — Подполковник предупреждающе поднял палец и снова заговорил в трубку. — Перезвоню. Ракушан уже здесь, так что лучше я напрямую выясню. Да, на треугольник запускай тех из наших, кто в форме. В камуфляжке, черт, ну ведь понятно же!

Он яростно вдавил кнопку мобильника и сунул его в карман.

— Ну, давай, капитан. Делись.

Фээсбэшник лет тридцати с небольшим пожал плечами.

— Да, собственно, весь доклад — пара слов, товарищ подполковник. Синичкина он отключил, когда напарник Игоря на что-то отвлекся. И… ушел подопечный.

— Что значит отвлекся?

— С этим пока неясно. — Ракушан смущенно кашлянул. — Но выясним.

— Да выяснять будем уже потом, — поморщился Бардин. — И приказ потом формулировать. Для нас сейчас номер один проблема: где Коулмэн?

Ракушан снова кашлянул и сказал:

— На треугольнике, думаю. Туда ведь и рвался.

— Понятно, что на треугольнике. И проблема даже не где на треугольнике. А проблема — для чего на треугольнике. Ведь ты же понимаешь, Миша, мы ему карт-бланш давали именно для этого. Ч-черт…

— Но Бетти здесь, неподалеку. Ведет себя, как ни в чем не бывало.

Бардин махнул рукой.

— Да это я знаю. Его функция понятна. И вот это «мы здесь» нам с тобой сигнализировать, и запасным вариантом работать, если что-то не по сценарию пошло.

Подполковник достал пачку «Мальборо».

— Пока же, капитан, идет все строго по сценарию. Но не нашему, а этих двоих.

Щелчком отрыв крышечку «Ронсона», он чиркнул колесиком и прикурил, глубоко втягивая в легкие дым.

— Как Игорь?

— Удар был нанесен по трахее. Пока сказать трудно, но травма серьезная. Шланг для подачи кислорода едва протолкнули внутрь.

— Значит, без сознания, — Бардин не спрашивал, но просто констатировал факт.

Ракушан кивнул.

— Без.

— Жить будет?

— «Скорая», наверное, уже увезла. Все, что мне известно.

Подполковник покачал головой.

— Да… А ведь крепкий, знающий оперативник — Синичкин. Отличный «пастух», как пиявка цепкий. А дистанцию не удержал.

— Мы же еще не знаем, товарищ полковник…

— Чего мы не знаем, Миша? Что удар он пропустил? Не с десяти же метров Коулмэн его в «ямку» ткнул? — Бардин вздохнул. — Из-под земли его достать теперь надо, Йосика нашего Коулмэна. Как хочешь — но достать. И самого «спасателя», и, главное, рюкзачок его этот малопонятный.

— А я-то уж думал, когда свидимся?

Алина с Сергеем обернулись. Неспешным шагом вразвалочку к ним направлялся майор Кремер.

— Да, Петр Андреевич, просто-таки совпадение, — прищурила глаза Наговицына. — На такой-то огромной площади — целый квартал! — да пересечься.

— Алина Витальевна, всегда радость для глаз. — Кремер повернулся к Телешову и пожал ему руку. — Исполать и тебе, Добрынюшка.

— Ну, исполать так исполать, — улыбнулся Сергей. — А не виделись и впрямь давненько. Целый час? Или даже полтора?

— Э, чего там мелочиться, — великодушно отреагировал майор, сдвигая камуфляжную кепку на затылок. — Главное, сошлись ведь в море корабли.

Алина с чуточку растерянной улыбкой переводила взгляд с Кремера на Телешова.

— Я что-то не пойму, Петр Андреевич. Не фляжечка ли с собой?

Майор хохотнул.

— Ни во едином глазу. При исполнении? Да не дай Бог, это ж премия накроется в шесть секунд. А без нее зубы на полку.

— А отчего веселье такое?

— А от того, друзья мои, что ведем мы пока в счете значительно. Иностранцев ползучих завалили на текущий момент как бы и не сотню с гаком — а наши бойцы-соколики целы. Живы и здоровы.

Наговицына уже собиралась произнести «пока», но вовремя прикусила язык.

— Так что с сухим счетом. — Кремер бросил на Алину быстрый взгляд. — Вот чтобы так и дальше.

Алина не отвела глаз, внимательно глядя на майора. И ведь не первый раз, подумала она. Чувство такое, что если он мысли и не читает, то как минимум догадывается о них, и достаточно ясно.

— А с чего это ты, Петр, меня в Добрыни? — поинтересовался Телешов.

— Как там твоего директора школы фамилия? — вопросом на вопрос ответил Кремер.

— Авдеев его фамилия, — недоуменно отреагировал Сергей.

— Ну вот, доложишь, значит, товарищу Авдееву, чтобы от преподавания литературы тебя отстранил ввиду тотальной профнепригодности.

— Хорошее начало, — заметила Ламанча.

— Адекватное начало, Алина Витальевна. А что с ним, таким литератором делать, если самого, можно сказать, наирусейшего змееборца по имени даже не знает? Картину помнишь, а, Сергей? Трое крепких ребят — не все, правда, первой молодости, пара ковбоев навроде нас с тобой — на конях сидят. Так вот тот, что справа — тот самый и есть. Справа не от художника Васнецова, а от центрального персонажа, который есть Илья. Нет, серьезно, ты что, и впрямь былину не читал?

— Не читал. — Сергей смутился. — Именно эту и не читал.

— Ну ничего, — великодушно ответствовал Кремер. — Прочитаешь еще. Не все ж кухонные журналы мусолить.

Телешов, склонив голову, искоса посмотрел на него.

— А и язва же ты, Петр.

— Ты полпроцента того не знаешь, — безмятежно ответил майор. — Ты вон у шефа моего спроси, он тебе остальные девяносто девять с полтиной вывалит. Для полноты картины.

Он прошелся взглядом от одного конца дома к другому.

— Перекур у ребят получается. — Кремер ткнул большим пальцем куда-то за спину. — И прочие остальные тоже. Так, пукнут для острастки раз-другой, прошу прощения у дам.

В подтверждение его слов где-то в конце квартала раздался одиночный выстрел из дробовика.

— И как с этим фантом быть, Алина Витальевна?

Она снова подняла глаза на Кремера. Лицо его было абсолютно серьезным.

— Вы хотите понять, выгнали ли из домов всех даймондбэков?

— Среди прочего. Ну ладно, давайте начнем с этого. Так выгнали?

— Не думаю, — мотнула головой Наговицына.

— Так. И почему?

— Потому что речь все-таки не о каких-то высокоразвитых существах идет. Репеллент их, конечно, дезориентировал, но это не значит, что своим умом они догадаются, где концентрация этого газа минимальна. На улице, то есть.

— И значит? — не унимался Кремер.

— И значит, кое-где могут сидеть по квартирам, тыкаться из угла в угол, одуревшие, потерявшиеся. Поэтому и была дана задача людям на крышах: гнать репеллент без перерыва, все время.

— То есть, со временем даймондбэки наши как бы врубятся?

— Врубаться им особо нечем, но методом проб и ошибок все-таки будут двигаться туда, где газа меньше.

Майор удовлетворенно кивнул.

— Значит, ребятам работенка еще выпадет.

— Должна, — твердо ответила Алина.

— Ну, а теперь вопрос второй: куда прочая мразь из очистной системы девается? Ведь даже если с трансформаторной мы ошиблись, и точка проникновения — она же гнездо — не там располагается, так все равно где-нибудь, да и поперли бы наружу. Верно?

— Верно. — Наговицына смотрела в сторону.

— Полезли бы они наверх там, где их ждут, мы бы уже знали.

— Каким образом? — вмешался Телешов. — Их же там не стрелять должны?

— Струя огнемета модели ЛПО-50, Сергей, звук имеет характерный и достаточно сильный. На таком пятаке да в ночное время — не прозеваешь. Это на предмет расчетной нашей точки.

Кремер помолчал, потом подвел итог своей речи:

— Значит, на огнеметчиков они пока не вышли — но и в другом месте не ринулись наверх массово. Здесь народу столько понатыкано — незаметно не проскользнуть.

Он снова умолк.

— А где же финальное «следовательно»? — негромко спросила Алина.

— На финальное, Алина Витальевна, ответ нам жизнь даст. Что ж его без толку-то формулировать?

Наговицына смотрела себе под ноги. Но должны ведь они бежать из всех этих проклятых труб. Уже обязаны. Остальные из квартир — бегут, ничего не чувствуя, с заблокированными термолокаторами, с выключенным обонянием. Бегут под выстрелы. А те? Вдобавок ведь и спирт для них должен быть раздражителем серьезным, значит, не один лишь изобензофуран работать должен. Раствор этот не имеет права не сработать. И он работает, в этом она не могла сомневаться. Но тогда где же змеи?

Сбившись в тесный клубок, они задыхались, оглушенные, растерявшиеся, дергающиеся во все стороны. А из лаза между колодцем, ржавая задвижка в котором полностью скрылась под грудой змеиных тел, и тем участком трубы, где был отколот кусок чугуна размером с человеческую голову, в гнездо рвались все новые и новые даймондбэки. Потерявшие не только способность ориентироваться по запаху и теплу, но и видеть — спиртовой раствор обжег их глаза, рты, языки, а пары репеллента окончательно превратили гремучников из смертоносных охотников в клубок растерянных, перепуганных существ, яростно разевавших пасти в попытке глотнуть воздуха, но вместо воздуха вдыхавших все те же оглушающие и парализующие пары.

Инстинкт настойчиво толкал их наверх, к выходу из гнезда, к тому небольшому отверстию сбоку от литой крышки люка, через которое свободно проскальзывали даже самые крупные из них. Но было нечто, что заставляло их оставаться на месте: слепых и беспомощных, одуревших от обрушившихся на них химикатов. Гул множества шагов, еще более мощный гул, исходивший от множества непонятных тяжелых существ или предметов — и все это было сосредоточено вокруг их дома, их гнезда, из которого при любых других обстоятельствах каждый из них бежал бы не мешкая.

Это нечто, удерживавшее их здесь, в удушающей атмосфере нафталина и спирта, было, неким подобием коллективного разума — и уж во всяком случае, подобием коллективного инстинкта, который озабочен был уже не тем, насколько голодно, холодно и неприятно каждому из них, но лишь тем, как выжить всем. Или хотя бы большинству. И сейчас это нечто знало, — или чувствовало — что если здесь творится непонятный для них кошмар, не оставивший им ни одного из надежных и совершенных орудий охотника и убийцы, то там, наверху — верная смерть. Нечто, руководившее ими, не оставляло выбора. Здесь, внизу, они были парализованы страхом — наверное, впервые за всю их не слишком долгую жизнь. Там, снаружи, был не просто страх. Там была смерть. И потому они извивались, тыкались в стенки колодца и в тела собратьев, не видя, ни куда они ползут, ни с кем сталкиваются, не боясь оказаться погребенными под грудой все прибывавших и прибывавших тел, а напротив, вжимаясь как можно глубже в это пульсирующий и дергающийся клубок. Перепуганные — но живые. А наверху — смерть, смерть, смерть. Если этого и не знал каждый из них в отдельности, то отчетливо чувствовало объединяющее их нечто — великий инстинкт сохранения рода.

Однако долго так продолжаться не могло. Как только одна или две змеи все-таки решатся выбраться наружу, мощные клещи коллективного инстинкта разожмутся в одно мгновение. Потому что тогда будет — каждый за себя.

Но это еще не сейчас. Еще не сейчас.

Сергей поднял голову. Ветерок был несильным, но все же и он постепенно сносил запах репеллента, выползавший из подъездов. Действительно, похоже на нафталин. Бабушкин шкаф, подумал он. Вовсе не отвратительно — не без некоторой даже ностальгии.

Разлапистая ветка над его головой слабо покачивалась, время от времени перекрывая тусклый свет фонаря и рисуя прихотливые тени на стене дома. Телешов рассеяно наблюдал за тем, как менялся этот рисунок. Вот чья-то многопалая рука покачалась вверх и вниз, словно успокаивая кого-то, между третьим этажом и вторым. Вот порыв ветра взметнул эту руку еще выше. Вот…

Сергей замер.

В окне четвертого этажа, забравшись с ногами на подоконник и прижавшись личиком и ладошками к стеклу, был ребенок. Тот самый, молчаливый и как будто ничейный малыш, смирившийся со своим недетским одиночеством. Странные тени, отбрасываемые шевелящимися ветками, медленно, как в темном и нехорошем сне, бродили по оконному стеклу. И по неподвижному личику мальчонки.

Ребенок смотрел на него.

Алина, повернувшись к Телешову, проследила за его взглядом и тихо охнула.

Сергей не сводил глаз с маленького, едва освещенного личика. Нет, даже не с личика — он не мог оторваться от его немигающих, немыслимо спокойных — и от того скорбных какой-то ужасающей, непонятной для нормального взрослого человека скорбью — глаз. Сейчас он слился с ними, слился с самим малышом, со всем существом его, сейчас он был им, сейчас уже его сердце сжимала ледяная рука космического одиночества, и его невидящие глаза смотрели на мир, в котором ему не было места. В одно мгновение он почувствовал бездонную боль этого крошечного существа — боль давно притупившуюся, давно знакомую, давно привычную, и от того еще более страшную. Боль эта сдавила ему сердце, и Сергею показалось, что оно остановится, что оно просто не захочет биться, потому что всего этого слишком много для взрослого сердца: всего этого одиночества, скорби, забытости, ненужности и заброшенности.

В одно мгновение Сергей взглядом сказал мальчонке в окне все: что он не забыт, что он не один, что он любим — Сергей влил в его глаза и в маленькую его душу всю любовь, которая в этот лучший, главный, первый день его жизни через край наполнила все его существо, умершее, казалось, для всякой любви. И так много ее было, так много этой любви — слишком много для одного. Сергей взглядом умолял мальчонку взять малую ее толику, если уж он не может взять всю эту любовь целиком, отогреться, растаять, ожить… В этот момент ему показалось, что мальчонка едва заметно кивнул. Чуть-чуть. Может быть, это снова была всего лишь причудливая игра теней, но Сергей мог поклясться, что они поняли друг друга и договорились обо всем.

В следующее мгновение он уже бежал к подъезду. Он не слышал крика Алины, позвавшей его по имени, не слышал разразившегося проклятьями Кремера, не видел стоявших перед ним фигур с дробовиками — он просто скользнул между ними, как тень.

Скользнул как тень — и тенью растворился в распахнутой пасти проклятого дома.